Я очень люблю свой родной край, хочу, чтобы он был счастли­ вым и богатым. Я пришлю свою дочь Ольгу к тебе, пусть она полюбит нашу родную деревню, Вятку, рощи, Борок, наши луга и поля. Меня В.И. Ленин посылал в родную губернию для организации Красной Армии. Отсюда с устья Кильмези погнали мы Колчака в Сибирь, и должны сде­лать этот край ссылки политзаключенных цветущим краем».

Мы с дядей Викентием долго бродили по подгорью, он рассказы­вал, где ранее текла речка, где были вековые дубы и липы, какие деревья сажал Михаил Николаевич, его отец (на угоре, на усадьбе Аграфены Фе­ доровны). Шли по леску, где раньше стояли столетние ,ели, где какие росли грибы. Затем пошли на кладбище. На могиле Ольги Егорьевны был посажен дуб. «Громадный дуб вырос, закрыл десятки могил тетей, бабу­ шек и четырех моих братьев. Отец Михаил Николаевич также похоронен под этим дубрм, рядом со своей женой Ольгой». Посмотрели Моленский лог, Моленский ключ, где когда-то в часовне старообрядцы молились в тайне от полиции, о чем часто рассказывал дед Николай Поликарпович.

Ездили за реку Вятку, обошли луга, где косили с братом луга, ло­ вили рыбу. Строили балаганы, вырубали кусты ивняка. Побывали на других лугах. По приезде с лугов ходили на болота против нашего сада, где когда-то росли большие ивы. Их обдирали на корье, а затем продава­ли. Утомившись, пришли и сидели около светлой горенки. Он рассказы­ вал о вооруженном восстании, как его ранили. Будучи раненым, застре­ лил он жандарма, который убил его друга Соловьева. Затем Соловьев был похоронен на Марсовом поле в Ленинграде. Говорили о моих на­клонностях, что и какая работа мне нравится.

Через неделю дядя Викентий стал готовиться к отъезду. Я гото­вился тоже к отъезду. Анисья, жена его, родом была из Захватаева. Жена сагитировала его поехать в Захватаево. Все пошли на Вятку деревней, а мы с ним по подгорью. Здесь он мне побрил голову, потому что голова его была побрита, а также усы побриты. В дороге он мне предложил: «Поучись около года, я буду тебе присылать одежду, а затем приеду, и будешь учиться дальше в Москве».

Дошли до реки Вятки, взяли лодку, все сели, он спросил меня, могу ли я править. Я ответил: «Всегда у взрослых правлю». Тогда он сел за весла, я за правилко, немного поднялись до Отсадчины и сделали пе­ревал через Вятку. Не доезжая метров 100-120 до острова, он снял ботин-

ки, поднял брюки и пошел по воде, я веслом толкал лодку. Затем он по­ шел по берегу. Анисья взяла ботинки его и пошла за ним по направлению на Бррок. До Захватаева было 7 км. Это была последняя встреча. Оказа­лось, что из Захватаева взяли с собой на иждивение брата Анисьи Ивана, который стал инженером и работал в Москве в войну и после войны.

Я, действительно, к осени 1930 года получил 2 серых брюк, очень хороший портфель с серебряной застежкой, журналы «Огонек», «Тихий Дон» М. Шолохова, где написано было, что талант Шолохова приравнивается к таланту Л. Толстого.

Проучился год, жду вызова. Живет у нас дочь дяди Викентия Ольга, питание ей не нравится. Питание в Ленинграде было лучше, чем в такой большой семье, как у нас. Но чувствует себя хорошо. Жила до зи­мы, а затем уехала. Я был в раздумье, что делать! Затем подаю заявление в Рожкинскую школу колхозной молодежи (ШКМ). С заявлением опо­здал, приняли только кандидатом, взамен выбывших учеников. Тяга к учебе была очень большая. В нашем классе (пятом) были ребята четырех возрастов (19-18-17-16 лет), а в шестом совершенно взрослые Морозов, Хлюпин Ефим, Краснов и другие.

Преподавателями были очень сильные люди. Директор Шустов Кронит Степанович, очень умный, строгий учитель, через год потерялся бесследно зимой. Заменил его Плотников Григорий Михайлович, впо­следствии он был первым секретарем Райкома. Рыжкова Зоя Леонидовна - завуч. Оба они были из детского дома, к весне поженились. Физику с математикой вел Розанов Михаил Михайлович, Елабужских Бенедикт Вениаминович. Русским языком мы занимались с Гаркуновой Еленой Александровной. Она - орденоносец ордена Ленина, в войну сдала все свои ценности в фонд победы. Биологию вел Николай Матвеевич Ани-симов. Об учителях самые хорошие воспоминания.

Жизнь в Рожках оказалась очень трудной. Сняли квартиру на че­тырех человек: мы с сестрой Тасей, Черезова Ксена, Фукалов Леня. Через месяц квартиру пришлось сменить. Запросили, кроме обычной оплаты, дрова. Перешли на квартиру к Мягковым, а там жила дочь с двумя малы­ ми детьми. Муж ее как лишенец был сослан в Сибирь. Семья Мягковых была бедной, взяли они нас из-за квартирной платы. Мы все ночи не спа­ ли от блох, которых были тысячи, ночью плакали дети. С больной голо­ вой шли на занятия. На второй год перешли на чистую квартиру Смета-

 

52

53

ниных, где жила акушерка Шмакова О.И. с сыном. Здесь очень было хо­рошо. Наладилось питание. Приносили один раз в неделю хлеб, солено­ сти, мясо.

Стали активно участвовать в общественной работе школы. Меня избирают пионервожатым, рисую для школы. Закрепили за отстающими учащимися. Помогаю учить уроки отстающим ученикам. Участвую в ху­дожественной самодеятельности.

Хорошей славой пользовался хор. Руководила хором Бабина Ма­ рия Захарьевна. Ставили постановки в Рожках, выезжали в Ст. Тушку, Гари, Н. Тушку, Шишинерь, Шишкине, Культемас, Захватаево. Повсюду нас встречали очень хорошо, народу всегда в клубах было полным-полно, относился народ к нам с большим уважением. Особенно хорошие голоса были у Снигирева Вани, Сафронова Вани, Хлюпина Ефима, Чере- зовой Таси - сестры Черезовой Ксены, Фукаловой Шуры и других.

Парикмахерских не было, я научился подстригать и подстригал всех юношей. Из куска косы отточил бритву, подбривал всем шеи, а не­ которым брови.

В шестом классе мальчики ухаживали за девушками, были уже крепкие пары. Но до замужества дошли очень немногие, и то семьи были не прочными, как, например, у Хлюпина Ефима. Оба спились вместе с женой.

1932-1933 ГОДЫ

Пионерская работа была очень деятельной. Звеньевой или вожа­ тый сам составлял план заседания, и проводили заседания без взрослых, и решения также принимались самостоятельно. Были иногда и казусы с решениями. Было, например, записано решение дружины: «Девочкам не щупать титьки», над нами тогда смеялись, а безобразия прекратились, отношение к девочкам стало уважительным.

Приобрела большой авторитет игра на гитаре. Моей сестре Тасе один учитель, Тетерин А.И., подарил гитару, и она играла сравнительно неплохо, учились все поголовно играть. Балалайки делали сами, я их де­лал еще в сельской школе из досок. Натягивал струны из пчеловодной проволоки отца.

Пионеры всегда были передовыми застрельщиками всех дел.

Учителем сельского хозяйства был агроном Савиных Алексей Ильич (позднее первый секретарь райкома), был хорошим организато­ ром. Воспитал уважение к сельскохозяйственному производству.

Около школы стоял большой Платуновский склад зерна колхоза «Ленинский двигатель». Ежедневно ребята группами самостоятельно без учителя сортировали вручную зерно, а весной протравливали. Проращи­вали, определяли всхожесть зерна. Здесь же была паровая мельница, хо­дили туда молоть фураж, ходили на фермы кормить животных. Готовили семена для посева и фураж для серого жеребца школы, которого все лю­били; кроликов, а также продукты для горячих завтраков ( один раз в день обед). Готовили морковь, свеклу, картошку, капусту, свинину, кро­ликов. Все делали сами под руководством женщины-сторожа (была одна на всю школу, она же кормила лошадь). Готовили горячие завтраки.

В колхозе были два любимца чистокровных орловских рысака Земляк (от Сметанина Тимофея) и Ветерок (от Зобнина И.), на них ходи­ ли смотреть.

Физкультурой с нами занимался Савиных А.И.. Я часто по пио­нерской работе был с ним. В это время в деревнях были старые эсеры, и они на что-то еще надеялись и злились на такой энтузиазм молодежи во всех делах. В одно прекрасное время мы с Савиных шли около мельни­ цы. Сзади наскочил на меня мельник, уронил и начал бить, я начал отби­ваться. Тогда подскочил Савиных и разнял. Когда спросили, за что мель­ник налетел на меня, я ответил: «Я его не знаю». Затем мельника не ста­ло. Позднее выяснилось, что ранее он был левым эсером.

В этом же году была трагедия для отряда. Один из пионеров, Сметании, задавился. Активный пионер из большой семьи, а отец пьян­ствовал, семья жила бедно. Он был старший, не выдержал и погиб. Хо­ ронили всем отрядом.

Жить переселяюсь в общежитие. Бывший поповский дом отца Николая-маленького с большим садом.

Здесь проводили всякие опыты с электричеством: вольтову дугу, кипятильники, монтировали радиоприемники. Комендантов не было, везде самоуправление. Очень хорошими друзьями были Шихов Денис, Блинов Ваня, Дягилев Ваня, Михалев. Шихов вскоре умер от воспаления легких, Шихалев утонул в пруду осенью, провалился на льду.

 

54

55

1933-1934 ГОДЫ

По труду занимался Ваганов И., очень хороший мастер-столяр, чтобы, сдать предмет столярное дело. Нужно было уметь сделать товар­ную табуретку. Очень сложно было клеить, стол для школы, скамейку. Некоторым поручали шкафы для колхозных контор, очень экономили материал, по 5-6 раз переделывали, но добивались качества под фуганок.

В саду руководил тоже он. Книг по садоводству не было, и он всегда учил так, как делал Григорий Михайлович (мой отец). Например, малину нужно подвязать к колу плотно в трех местах, чтобы растение росло не вверх, а в побеги, где развиваются цветочные почки. По поводу всех приемов Ваганов консультировался у моего отца.

Школу очень любили. Оценки ставили только «уды» и «неуды». Грамот тоже в школе не давалось. В выпускной вечер где-то достали не­много вина. Впервые отведал водку по окончании 7-го класса, но очень немного. Пели песни, хор очень был хороший.

1934-1935 ГОДЫ

Председатель колхоза «Красная Тушка» Черезов Петр (Подгор­ ный) агитировал меня идти учиться в Свердловский радиотехнический техникум. Но я еще думал о Москве. Когда стало ясно, что не могу по­ пасть в Москву, отец посоветовал ехать в Савали, учиться на «золототех-ника», как он выражался. Я справился, оказалось, что зоотехнику надо работать с животными (а специальность была новой). Хотя и с опоздани­ем, но еду сам с документами. В техникум в то время был конкурс, не все попали желающие. Меня принимают.

1935-1936 ГОДЫ

Савали - знакомое место. Еще в третьем классе нас, участников районного слета юных пионеров, водили на экскурсию из Малмыжа в Савали пешком по дамбе через кирпичные заводы. В Савалях показали трактор Фордзон Путиловец, который возил молоко с фермы. Впечатле­ ние осталось на всю жизнь. Посмотрели мотоцикл, сделанный самоучкой из моторных мастерских Шиховым Эпимахом и племенную ферму швед-

ского скота от помещика Александрова. Показали нам коров- рекордисток, дававших молока 35-40 литров в сутки.

Был бык под кличкой Добрыня ярославской породы. Шведских коров уже не было. Показали техникум и парк, теплицы, пчел. Все были в восторге от показанного.

Приемная комиссия была очень вежливая. Были и студенты, ко­торые сопровождали в общежитие. Экзамены сдал в тот же день. О за­ числении сообщили позднее.

Из Рожков поступало 5 человек. Адаптировались сразу, появи­ лось много новых друзей, особенно из Кильмези. С первого дня подру­ жились с Мельниковыми Борисом и Агеем, Сметаниным, Друженько- вым. Чернышевым, Шамовым и Шалкеевым.

Одет я был опрятно, носил высокую шевелюру кудрявых волос. У меня был новый полушерстяной костюм, который сшила Лена. Ботинки послала Полина; для прочности на носки и пятки прибил железные под­ковы, которые торчали не совсем прилично.

С первых же дней начали работать. Кололи дрова. Убирали парк. Закладывали новый сад (старый сад в это время устарел).

Общежитие было в «Белом» - в здании жили в комнатах по 8 че­ ловек. Спали на деревянных площадках-топчанах. Постели были свои, тюфяки с соломой и подушки, одевались верхней одеждой. Пили воду из бочек в коридоре. Бочки начерпывали из водовозных бочек.

Пол был пронизан крысиными норами, крысы ходили днем и но­ чью. В норы спускали удочки с маргарином и вытаскивали из нор упи­рающихся крыс. Клопов и вшей было неисчислимое количество. За уро­ком собирали друг с друга, особенно велись на Чернышеве Лене, все го­ ворили, что он будет счастливым по приметам, денежным. В баню ходи­ли в Малмыж, где простаивали в очереди по 3-4 часа. К лету справились с клопами и вшами.

Активно с первого дня включился в кружок художественной са­ модеятельности, приходила жена директора совхоза Кадушкина. Она взял а. запевалой, аккомпаниатором была жена Куклина Елена Александ­ровна, а хором руководил Орлов Пантелеймон Васильевич.

В 1934 году вступаю в профсоюз. Техникум в то время имел хо­рошие традиции. Располагал хорошими землями. Высокий уровень раз­ вития животноводства. В техникуме работала небольшая молочная по

 

56

57

переработке молока. Животноводство и переработка его продуктов об­ служивались учащимися. Учащиеся ежедневно дежурили и работали на практике под руководством наставников. Наставник являлся и матери­ально ответственным лицом. Дежурство было недельное, сами ученики составляли рационы кормления на неделю. Это положительно влияло на осмысление теории и отработки практических навыков.

Прошло с тех пор более 50 лет, но ясно представляю рацион ко­ ровы по кличке Диана шведской породы, как рассчитывал рацион на по­лучение 35-килограммового удоя от коровы. Разделял его на 3 части, взвешивал, считал корнеплоды свеклы, посыпку, концентраты. Первое доверие, ответственность на всю жизнь остались в памяти. Так зафикси­ровалось в памяти, что всю жизнь объем и вес были эталоном при анали­зе молокоотдачи того или иного рациона.

Заведующим учебной частью работал москвич из Тимирязевской академии Чаянов Иван Александрович, сын репрессированного Чаянова, который выдвигал мелкую безотвальную пахоту. Чаянов И.А. был очень культурный, умный человек, друг наркома земледелия Бенедиктова, вел у нас организацию, экономику и планирование. Спрашивал дифференци­ рованно, сильным ученикам давал лекции профессоров академии. Я очень любил этот предмет, и лекции казались очень простыми, понятны­ ми, любил отвечать по этому предмету. После войны Чаянов работал в областном управлении сельского хозяйства.

Большой след в жизни оставил преподаватель механизации и электрификации сельского хозяйства Навалихин Анатолий Васильевич, он вел и черчение. По механизации самостоятельно водили трактора, па­ хали, сеяли, работали на сенокосе. Предмет знал безукоризненно, знания его были для района незаменимыми, часто по сложным авариям его уво­ зили в МТС как консультанта.

Вспоминаю случай. Анатолий Васильевич поручил мне начертить план техникума для Москвы, министерства. Как было приятно, когда по­лучил за работу положительную оценку и денежную премию.

Математику вел Куклин Степан Алексеевич, был очень требова­тельным, но справедливым человеком. Позднее преподавал в Суворов­ ском училище.

Физику вел молодой преподаватель родом из Китяка Демидов. Ничего от него не получили, - знал слабо предмет, не владел речью.

Добрым словом хочется помянуть преподавателя литературы и агромелиорации Пантелеймона Васильевича Орлова. По специальности был работник лесного хозяйства. Орлова звали «двухэтажным» - он имел голову в два раза выше обыкновенной, поэтому носил, всегда тюбетейку на голове. Обладал красивым сильным голосом, был музыкантом, арти­стом, исполнял многие оперы. Вел кружок пения, немногочисленный. Голоса отбирал сам, все мы были очень горды, что попали в кружок. Он проверял на музыкальную память всех учеников.

Хор был в Малмыже в большом почете, очень часто выступали по местному радиовещанию, ездили по колхозам района. Славились пес­ ни «Ты взойди, взойди, солнце красное», «Калинка», «Как комар с той мухой поженился», «Калинушка», «Песнь ямщика», «О чем, скажи, мой любимый серп» и др. Готовились мы серьезно, длительно, пели на 4 го­ лоса и более.

Большую работу по массовости сдачи на оборонные значки про­ водил военрук Козлов Борис Николаевич. Под его руководством в парке был сделан тир для стрельбы, где сдавали стрельбы на значок «Вороши­ловский стрелок» I и II ступени. Например, для II ступени требовалось на расстоянии пяти метров из 50 возможных получить 43 очка, для 1-40 очков. Изучали «Зюго».

Большой популярностью пользовался лыжный и водный спорт. Летом на реке Шошме в районе Щучьей ямы было организовано место для прыжков в воду. Здесь изучали стиль плавания брассом и кролем. Лучшим пловцом был Друженьков Георгий Иванович, сейчас он круп­ ный ученый в Киргизии, автор тонкорунной киргизской породы овец, лауреат Государственной премии.

Зимой был проложен лыжный маршрут от общежития до Ирюк-ской горы и до парка. Сделав интенсивный бег 3-4 км, шли заниматься уроками, а затем делали круг перед сном. Утром проводили физзарядку. Я проводил в общежитии «Прожектор» под гармошку Шабалина Сергея. У меня было 4 оборонных значка и «Ворошиловский значок» П ступени.

Преподавателем животноводства были Мамаев Василий Алексее­вич и молодой Мушенко. Мамаев был основным преподавателем. Прак­тик был хороший. Всегда говорил: «Зоотехник должен иметь «зубы вол­ка, а хвост лисы»». Лекции вел слабо.

 

58

59

В 1935 году вступаю в ВЛКСМ. Секретарем комсомольской ор­ ганизации был Сметании Георгий. Являюсь ударником. На общем собра­нии мне был вручен билет ударника, оформленный серебром. Получаю премию за активное участие в соревнованиях по лыжам (2-е место): до­ рогую шапку и качественные лыжи, которые прослужили и моим пле­ мянникам в годы войны.

Шапку я не носил зимой до 1935 года, ходил в фуражке. Зимой при -30° морозе ночью один ходил на лыжах в Ст. Тушку 35 км в кос­тюмном пиджачке с застегнутым отворотом на булавку, подвергался большому риску застынуть. Были случаи, что сильная работа лыжными палками не помогала от мороза, работал ногами на большую растяжку, но в конце концов согревался как рысистая лошадь. Дома родители удив­ лялись, но никогда не ругали за это. Это мне помогло выжить в войну, все же был я физически крепче многих, и в экстремальных условиях вы­держивал. Зимой мы не только полураздетыми катались на лыжах (кос­ тюмов лыжных в те времена не было), но и перед сном обтирались сне­ гом, а морозы были сильные.

1936 ГОД

Получаю повышенную стипендию. Часть денег остается на по­ купку одежды. Зима. Первая практика в колхозе «Крестьянка» Малмыж-ского района, в Н. Тушке. Председатель колхоза Хлюпин Григорий Ива­нович (погиб в финскую компанию). 1936 год из истории района самый тяжелый после 1921 голодного года, когда от голода и испанки погибло столько же людей, сколько в первой мировой войне. По базарам ходили пели песни беспризорники:

«Пронеслись по небу тучи, а дождя не было.

Я остался сиротою, счастья доли мне нет.

Ночь я в карты играю,

днем хожу на базар,

И пою, вспоминаю

про плохой урожай».

Но здесь 1936 год был годом, когда уже были колхозы. Голода не было в народе. Голодал скот, остались коровы и лошади.

На квартире жили у Марамзина Николая Ивановича, бывшего ветфельдшера. Из дома мне дали гороха, варили на вечер, а в обед вся деревня и я питались в общественной столовой (в конторе). Кормили заварихой, люди почти голодные ежедневно ходили на работу. Особенно животноводы.

Доярки и телятницы домой не уходили, а ночевали на ферме. На фермах была идеальная чистота. Заведующий фермой Чагин не отходил от ферм, каждый вопрос советовался со мной. Такая возникла ответст­ венность, что все перечитал, знаний не хватало. Обрабатывали солому золой, кипятком. Солома снималась с сараев, гумен, ферм. Резали на конной резке. Полы проскребали со щелоком, особенно чистота была на телятнике у Теличковой Маши.

Для лошадей было сено. Свиньи оказались под угрозой гибели. Я слышал, что в Гоньбе крестьяне свиноматок кормили конским калом. В Захватаево всегда кормили, ранее смеялись над ними, браковали мясо. Тогда я предложил Чагину, а затем председатель колхоза вызвал меня на совет, где было решено, во-первых, оставить только свиноматок и хряка и под мою ответственность поставить их на кормление конским калом; во-вторых, отобрать из лошадей здоровых и проверить весь конский мо­ лодняк, что я и сделал.

Конского поголовья было более 150 голов. Как обычно, отобрал себе для езды самого дикого солового жеребца, которого с трудом объез­ дил. Часто стал навещать на нем родное село. В дальнейшем он был в колхозе племенным жеребцом,

Свиноматки весной дали прекрасный опорос. Общее собрание колхозников решило меня премировать парой поросят. В это время это было чрезвычайным случаем, свиньи почти не было.

Весной 1936 года был объявлен комсомольский набор в авиацию и танковые войска. Нас всех комсомольцев вызвали в военкомат на ко­миссию. Из всего района в авиацию отобрали двух человек, меня и Зоб- лина Ивана Ивановича. В танковые войска Березкина И.А., Буторина Н.М., Бирюкова Аркадия, Ушакова Леонида во внутренние войска. Меня со второй комиссии не взяли по здоровью. Зобнин впоследствии был

 

60

61

полковником, Березкин -   полковником, а Ушаков Леонид - генерал- майором.

Бирюков погиб в первые дни войны. Из нашего выпуска 1938 го­да из 14 человек юношей погибло 8 человек, в том числе Мельников Бо­ рис Иосифович, Мельников Агей, Носков Иван, Чергин Дмитрий, Смета-нин Георгий, Милютин Юрий. Умерли после войны Макаров Б., Носков Ваня. У всех юношей были уже знакомые, любимые девушки, дружбе никто не мешал, только в 11 часов закрывались все общежития. Любимое место парочек был парк, особенно любили темные и еловую аллеи, кур­ ган.

1937 ГОД

Осенью начались собрания по разоблачению врагов народа. Со­бралось собрание в клубе в сентябре месяце. Выступает директор техни­ кума Скорлупкин Н.В. о помощнике по хозяйственной части (как его звали, не помню), что он поддерживался троцкистской платформы. Мы все сидим, толком не знаем, что такое платформа, дошло дело до голосо­вания, все руки не подняли. Снова выступил Физверок ( или звать его было так, или фамилия). Всех убедил, что никакой платформы не под­держивал, но с работы директор его освободил. Через неделю сняли и Скорлупкина А.В., прислали Иванова: В районе сняли начальство.

Проводили комсомольское собрание, искали врагов народа. Вы­ступил Шебалин С.П. против Урванцева Гриши, что отец его был бело­ гвардейцем, живет в Манчжурии. Гриша был отличник, все за него за­ступались, что он родился в 1919 году, когда отца уже не было дома. Мать работала техничкой или в г. Уржуме, или где-то в деревне под го­ родом.

Урванцева исключили из комсомола, затем к концу учебы вос­становили. Гриша учился в Тимирязевской академии и в войну ополчен­ цем погиб под Москвой.

Производственную преддипломную практику проходили в Ле- бяжском районе. Добирались на серой кобыленке Николы Изергиевича (без фамилии, мариец-язычник, был единоличником). Втроем в одном районе Шамов Игнат, Чиргин Митя и я, добирались 4 суток. Мы ночева­ли в Шурме, Уржуме, Петровском.

Холодная снежная зима. Особенно запомнилось, как встречная лошадь, так лошадь проваливается по самые уши, и мы все четверо рас­прягаем лошадь или берем за оглобли и, приподнимая ее, выталкиваем на дорогу. Приехали в Лебяжье. Деревенька с церковью и одним кирпичным домом, райисполкомом. Встретил нас секретарь райисполкома Комиссар, как все его звали. Во время революции он был комиссаром. Репрессии прошли. Заведующий райзо Ванеев за все начальство. В райзо главным зоотехником работает одного возраста с нами Скулкин Володя и зоотех­ ник по коню Жгулек, гл. агроном Синцов, остальные все репрессирова­ ны, посажены.

Меня, практиканта, поставили зоотехником по племделу. Шамова и Чиркина сделали заведующими зооветучастками. Завозили романов­ ских овец, отбирали лошадей на бега в Уржум и Киров на ипподромы. Отбирали лучших лошадей в фонд Советской армии. Боролись с мытом, чесоткой лошадей. Заразились чесоткой и сами. Мой однофамилец вете­ринарный фельдшер был в одной комиссии по отбору фонда «ЛСА». Проехали ряд сельских советов, денег нет. Особенно крестьяне не имели денег.

Зарплата у меня была очень небольшая, 22 рубля, и у него не больше. В столовой пообедать было 10-15 копеек, пиво 6 копеек, вино 60 копеек пол-литра. Вино и пиво пили все в то время, но, конечно, пьяных не было, много не пили.

Решили с другом пойти кастрировать молодняк. Он идет по од­ ной стороне деревни, а я по другой стороне, прошли, подсчитали деньги, получилось больше месячной зарплаты. Пошли домой, купил он по кружке пива, разлил по 100 г вина. Я всю кружку не допил, было очень горько.

В воскресенье на базаре купил маме трикотажный костюм белый, хлопчатобумажный и отослал домой, мама было в восторге, весь конец баб удивлялись моей «сноровке». Пошли в следующий раз, снова зара­ ботал много денег.

Решил купить отцу ватный костюм, фуфайку и стеженые брюки, но их не нашел. Купил себе хромовые сапоги и манишку с галстуком, 2 крахмальных воротника. Девчата сами за мной ухаживают, насмотрелся на всяких.

 

62

63

Вспоминается, напротив жили учительницы и работники библио­ теки. Мы шли домой из райзо. У ворот стояла девушка и давай просить, чтобы я к ним зашел. Ребята зашли в Дгулеву, где мы жили, а она и отпу­скной летчик пришел из дома, подошли и стали усиленно просить. Я со­гласился и пошел с ними по лестнице в квартиру. Сидели, две девушки и начали меня просить, чтобы я разделся. Я начал сопротивляться. А при­ чиной было то, что на мне была майка, поверх ее манишка с крахмаль­ ным воротничком, галстуком, а пиджачка не было, не мог я вылупиться из пальто в старой желтой майке. Пот лил с лица, а я сопротивлялся. Они и сейчас, наверное, в недоумении, почему от них я убежал.

Прошла война, и я узнал, что эта девушка была в положении, и ей платит алименты бывший летчик. Так манишка отвела меня от неприятностей. Девушка одна их них любила меня искренне, которая и рассказала.

Поехали с фельдшером в Окуневский совхоз, километров сорок от Лебяжья, пошли кастрировать. Солнечный весенний день. Мы идем недалеко друг от друга. В каждом доме 7-8 голов для кастрации. Захожу в одни дом, спрашиваю, есть ли кого кастрировать. Девочка побежала в закуток (за печь): «Баб, а баб, коновал пришел». Выходит женщина и по­ казывает на козлят. Позвала со двора мужчину, он взял козленка за зад­ ние ноги, положил себе на колени и отвернулся, козленок орет на весь дом. Я быстро его подкастрировал. Мужик отпустил, козленок спрыгнул. Мужик берет другого. Я говорю: «Этот не орастый». Отрезал одно яйцо, затем другое, и говорю: «Ну, отпускай, все закончено». Козленок хлоп - и голова набок. Старуха дует в ноздри, принесла цевку, дует в рот, а он не шевелится. Старуха говорит: «Плати, окаянный, за козла». Я помню, раньше порядок был такой, несли полную ответственность за животных. Старик: «На улицу не пущу, пока не заплатишь». Бежит фельдшер, кри­ чит: «Опять, наверно, козлы кормленые!». Хозяин говорит: «Неделю ждем коновала, неужто не кормить». - «Почему не сказали?» - «Это она, старая дура, не сказала». Мужчина заходит в дом и говорит: «Ты, старая, виновата, почему не сказала, что козел кормлен? Извиняйте, но за каст­ рацию не буду платить».

Так мы ушли, мне стало жаль козла и старуху. Так это было поч­ти последнее кастрирование в жизни. Фельдшер звал, а я не шел. Гово­ рят, «худо без добра не бывает». К водке и пиву приучить меня не смог,

сам спился, в войну и скончался в должности главного врача. Авторитет у всех практикантов был большой, работали за взрослых, хорошо владе­ ли арифмометром.

Особенно вспоминается село Красное. Учителя жили при школе. Жизнь их была,, мне кажется, счастливой. Часто заказывали меня. Я за 7 километров на кобылке ветлечебницы навещал их. У них всегда была свежая рыба и вино, пили понемногу. Хотели за меня все одну девушку, она была меня старше на два года, у меня никакого стремления на этот шаг не было. В последний раз ответил, что нужно окончить техникум и отслужить в армии. Девушка обиделась, не пошла провожать. А я был .пешим, встретил одну деревенскую девушку, красавицей числилась в Красном. Она сказала: «Давайте дружить, а Маша живет с председателем Сельского Совета, она хотела поймать Вас». Девушка проводила по бере­ гу...

Оказалась не чище Маши, больше ее не встречал. Метались де­вушки репрессированных отцов. Одна их них, дочка механика X ., учени­ца 10 класса, одета как куколка, красивая. Все говорили, пошла по рукам, вместе с матерью.

В мае практику окончили, рассчитали нас как специалистов, а не как практикантов. На пристань пошел провожать заместитель заведую­ щего райзо Жданов. Стоял и нахваливал нас какой-то молодой женщине, видимо, его любовнице. Она только говорит: «Они ничего не понимают, ребенки еще». Чиргин подошел и говорит: «Эта женщина говорит, что мы ничего не понимаем». Меня взяло за живое, как это так, не понимаем, кончаем техникум - и не понимаем. Хотел возражать. А он говорит ей: «Да ты дай им, они заработали». Она снова: «Они не понимают еще». Тогда до меня дошло, сказал Шамову. Все засмеялись и убежали с паро­ ма. А они оба смеялись над нами. Подошел пароход. Жданов обнял всех нас, и уехали. Впечатление о людях этого района осталось очень хоро­шее, и они помнили нас и после войны, особенно Скулкин В.В., который там работал и после войны.

После практики собрались все в парке. Осталось сдавать только экзамены. Каждый рассказывал свои похождения. Везде работали за спе­ циалистов и после «врагов народа». Впоследствии оказалось, никаких врагов народа и не было. Например, директор МТС Ашин в Малмыже. Его я запомнил. После практики в колхозе «Крестьянка» я работал в Ста-

 

64

65

рой Тушке (в каникулы), работа на комбайне помощником комбайнера, и Ашин часто приезжал. Очень деловой человек. Его посадили за наличие именного кортика за Гражданскую войну. Через 2 месяца его освободили и поставили в областное управление зав. отделом МТС. Агроном С., что­бы не допрашивали, сказал, что умышленно завозил ненужные машины в МТС, он за трусость просидел ровно 10 лет, все над ним смеялись, так как к завозу он не имел никакого отношения, и машины были не лишни­ ми. Зоотехник Попов сидел за завоз некачественного скота с племзавода. Агроном К. если бы не нашел квитанции на отправку ведомостей апро­бации, тоже бы взяли как главного агронома МТС за задержку гос. от­ четности.

Всех спрашивали, почему низка продуктивность? Низкие уро­ жаи? А это было после голодного года. В 1937 году был большой уро­жай: рожь Вятка- I давала по 20-22 ц с га, овес до 30 ц. Поднялась про­дуктивность ферм. Многие фермы получили по 2400-2500 кг от коровы. Отменена карточная система на хлеб. Хлеб стали выпекать вкусный, с тонкой коркой, а не буханками с корявой толстой коркой. В столовой появилось мясо. Сидели, вспоминали житье-бытье первого, второго кур­ са. Из двух групп зоотехников осталась одна, и то неполная. Говорит юморист Агей Мельников: «Помните, как Мишка Мельников (Мешков по прозвищу) растоплял печь в «белом», как Ксенка застала его в углу комнаты без портков?».

Дело было так. Не растоплялась печь в общежитии, дрова сырые. Дежурной по комнате был Михаил Мельников. Агей был нас старше на 4 года. Он говорит: «Ты, Миш, спусти штаны и дунь, сколько можно, на зажженную бумагу в печи, сразу все дрова загорят». «Попробовать» - говорит Михаил. Раздался взрыв, паленина, и Михаил вниз головой ле­жал в углу комнаты, щупая причинное место, не обошлось без ожога. На взрыв сбежались из коридора, в том числе и К., которой он симпатизиро­вал. «А помните, - говорит Игнат, - как со сплава до Астрахани на плотах приехал Гера Друженьков - с пачками денег и стаями «друзей народа», как их выводили всей комнатой. А помните, как ходили на луга ночью воровать морковку и провалились .в колодец, морковки не нашли. Как проспорили Леньке Чернышеву, который продел нитку с иголкой через щеку, губу, а затем проткнул иглой ладонь. Как Михаил Мельников гвоз­дем с размаху прокалывал доску. Как сахар кололи пальцем, за спор. Как

Женька выбила 50 очков из 50 возможных. Шамову крыса ночью ухо прокусила до крови». Чувствовали себя большими, всезнайками.

1938 ГОД

Год выпуска из техникума. Готовились по часам. Часы были у Геры Сметанина. Все предметы я сдал на отлично, особенно старались, давали мне лекции Чаянов И.А. и Навалихин А.В. Дали грамоту. В Ти­ мирязевскую академию без экзаменов направили Урванцева Гришу, Ка­ саткина и Овчинникову Татьяну Васильевну. Татьяна Васильевна с пер­вого до последнего года учебы была круглой отличницей, активной об­щественницей, хорошей физкультурницей. Первая из девушек совершила парашютный прыжок (тогда это входило в комплекс ГТО). Не случайно .она с отличием закончила Тимирязевскую академию и была ведущим преподавателем Савальского сельхозтехникума. Семьи наши дружили между собой долгие годы. Получила звание Заслуженного преподавателя РСФСР. Сын ее Владимир защитил диссертацию на доктора физико- математических наук, а второй сын Сергей - кандидата технических на­ук. Дочь Татьяна - аспирант академии, подруга нашей дочери Оли.

Председатель комиссии был на выпускном экзамене зав. райзо Солодянкин Иван Романович. Самородок, очень ценный хозяйственник и организатор сельского хозяйства.

Направили меня в Алма-Ату, но проездных все нет и нет. Тогда направление было исправлено на Малмыжский район, Рожкинский зоо- ветучасток.

193 8-1939 ГОДЫ

Приняли на работу очень хорошо. Главным врачом был Пересто- ронин Селивестр Кузьмич, родственник по матери, сын сестры моей ма­мы. Очень энергичный, умный, но любил выпивать, имел семью семь человек детей (четверо погибли в Великую Отечественную войну). Хо­зяйка квартиры - Орлова Дарья Николаевна, жена бывшего врача Орлова Г.И., сама из интеллигентной семьи, хорошо очень пела, рукодельница. Хозяйка держала скот, пчел, сад, часто собирались компании местной интеллигенции.

 

66

67

Очень хорошим другом был главный инженер Рожкинского чугу­ нолитейного завода Погодин Василий Романович, интересный красивый ленинградец. Много знал песен, имел прекрасный голос. С ним подру­ жился я, часто выступали с ним, он играл на гитаре. Девушки считали его своим кумиром. Правильные черты лица, светло-русая шевелюра, внеш­ ностью напоминал Дантеса, с душой русского удальца. Он был старше меня на 14 лет. Жили с ним душа в душу, секретов не было друг от друга. Он имел в распоряжении машину «Эмку» и 2 велосипеда, их использова­ ли мы на прогулках.

В ветлечебнице, где был участок, всегда стояла бутыль со спир­ том в 40 литров. Раз в неделю Селивестр Кузьмич отмечал красным ка­рандашом уровень жидкости в бутыли. Сам брал и сам отмечал.

Привозили клеймить мясо, кусок отрезали на анализ. Кастриро­ вали поросенка, тестйкулы на тарелку тоже, на примусе варили мясо, жа­ рили кружки тестикул. Выпивали разбавленный спирт, я обычно если пил, то очень небольшие дозы.

В выходные дни приходил Василий Романович. Пели песни «Жи­ вет моя отрада», «Спят курганы темные», «В гареме нежится султан», «Песнь ямщика», «Что так жадно глядишь на дорогу», «Хуторочек сто­ ит» и т.д.

Избрали меня секретарем комсомольской организации. Орга­ низация территориальная, работы было много. Участок считался лучшим в районе. Завозили племенных лошадей, было организовано 6 пунктов искусственного осеменения лошадей и 2 пункта - крупного рогатого ско­та. Для пунктов мы отбирали производителей. Например, в Ст. .тушке жеребец-производитель под кличкой Республиканец породы Першерон, был завезен из Франции, в Шишинерях под кличкой Марс породы Клей- дестал. Из крупного рогатого скота завозятся холмогорские быки. По ис­кусственному осеменению сельхозживотных и ранней диагностике бере­ менности направили меня на курсы в г. Киров. Курсы проходили в ста­ ром монастыре на Филейке. Там произошел случай, который запомнился на всю жизнь.

Руководитель практики на курсах Куртеев часто ходил на уроки, не подготовившись, просто читал конспект. Практик из Знаменки. При­ходим на коровник. Голландский бык, завезенный из Голландии, стоял в доннике привязанный за носовое кольцо. Все 30 человек смотрим, как

Куртеев берет быка за кольцо, бык повинуется. Куртеев одевает кляп палки-водила за кольцо и выводит быка из денника. На минуту отвлекся, хотел что-то сказать. Тонновый бычина тряхнул головой, вырвал из рук палку-водило и боком начал пахать рогом землю. Кляп водила разогнул­ ся. Бык быстро рогами подкидывает Куртеева, не опуская до земли, снова подкидывает, затем бьет передней ногой. У Куртеева потекла кровь из головы.

Я оказался ближе к арене. Не долго думая, схватил быка за коль­ цо. Бык, весь взмыленный от пота, встал как вкопанный. Но все разбежа­ лись, остался я один на один. Так мы стояли несколько минут. Затем унесли ребята Куртеева. Я прошу палку или вожжи. Принесли то и дру­ гое. Зацепив ненадежный кляп палки, подцепил два кляпа вожжей. Сам пошел впереди с водилом, а ребята взяли сзади вожжи. Бык хотел снова сделать подобный трюк, мотнул головой, но получил от меня толчок палкой в ноздри и переносье, сразу же повиновался мне. Благополучно привели и поставили в денник. Так сперму от него и не взяли. Этот слу­чай я помнил, позднее учил осеменаторов. При взятии спермы в течение 40 лет несчастных случаев не было. Тонновые быки подчинялись щуп­ лым девушкам.

Куртеев получил перелом ребер, черепа и ноги, вылечили, но стал инвалидом.

Осеменение изучали в основном лошадей. Вел коневод Трофимов Леонид Михайлович, по национальности цыган. Жена красавица, полу­ чившая на конкурсе красоты в Париже до революции золотую медаль.

Ректальное исследование беременности я изучил досконально, определял точно 20-дневную беременность. Из техникума вместе была Женя Белякова, будучи уже женой Бориса Мельникова, но перед войной она вышла за другого. Ректальное исследование помогло учиться в ин­ституте после войны. Оно было платное, ежегодно зарабатывал по 100-120 рублей, что хватало на расходы в сессию.

Завозили зеркального карпа. Пруды сделали в М. Рожках, Кр. Ключе, Н. Тушке, Гарях. В прудки в Мари-Гоньбе мальков завезли на самолете в больших бочках. Дорогой были плавающие вверх брюшком. Выпускали только при мне, всю литературу просмотрел. В первый год хорошо выросли. За прудом ухаживали. В Ст. Тушке выпустили в садок Луки Арефьевича.

 

68

69

В этом же, 1938 году открылась Всесоюзная Сельскохозяйствен­ная выставка, С моего участка подошли 2 фермы, Гаринская и Илемас- ская. Подсчет делал сам, по каждой корове за все месяцы трехкратные удои, но к сроку все сделал и вместе с доярками поехал на выставку. Из райкома партии была Крупина. Все доярки и я впервые видели железную дорогу и метрополитен. Одна доярка осталась в метро, и ее целый день по кольцевой дороге возило. Когда ночью привезла ее милиция, все смеялись, а она плачет, что больше никуда и никогда не поедет из Иле- маса.

Очень для всех было интересно, как встречали. Поместили в клу­ бе Русакова. Ежедневно меняли чистую накрахмаленную постель. Еже­дневно давали все дефициты, дело было за деньгами, которых у всех бы­ ло мало.

Экскурсоводы были постоянными. Для всех это был земной рай. Особенно богатыми были павильоны Грузии, Украины. Большой попу­ лярностью пользовался павильон животноводства и рыбоводства, ресто­ ран «Поплавок». Бывал несколько раз после того первого раза, но впе­ чатления остались самые хорошие. Запомнился мне жеребец чемпион орловской породы Улов, рекорд скорости 2,02 минуты 1600 метров. Се­ рой масти, из конюшни выходил на задних ногах. Второй жеребец ахал- такинской породы Меле-Куш, рекордсмен породы, соловой масли, очень интересный. Донские, буденовские, арабские лошади были. Из Брабан- сонов стоял знаменитый Баже, с потомством которого пришлось работать после войны. Красавицы коровы костромской породы с 17-тысячными удоями. Холмогорские Малька, ярославка Золотая. Хорошие истобенские коровы. Из свиней запомнился Вологодский хряк Символ весом 500 кг (я сравнивал.— у моего отца была свиноматка более 500 кг). Из овец — гис-сарский баран весом 180 кг. Такие показатели продуктивности почти не превзойдены, а прошло более 40 лет.

Походил по ВДНХ в этом году и стал думать, кто виноват. Зоо­техники? Наверное, нет, они, бедные, не знают покоя днем и ночью, как же работать без основного — кормов. Птицефабрики обеспечили кормами - дело пошло.

За мои 49 лет работы один год (1957) был в полном достатке кор­ мов, я сам составлял рационы по потребности. Приехав с Выставки, за-

писи делал, что мне понравилось. Выступал перед колхозниками и моло­дежью на собраниях, в беседах.

1939 ГОД

Сменял серого меринка на белоногого караковой масти жеребчи­ка, красавца, с отличной рысью. Ездить стал в основном верхом, овладел верховой ездой.

В помощь мне послали двух практикантов. Ребята были очень трудолюбивые, оказывали существенную помощь.

В марте 1939 года состоялся XVIII съезд партии (1,5 млн. чле­ нов), решения которого обсуждали на комсомольских собраниях. В Рож­ ках была построена первая в районе типовая неполная средняя школа, в деревянном исполнении, в строительстве которой принял активное уча­ стие завод. Учителя комсомольцы Рожина Лида, Хлюпина Шура, Пого­дин и другие рассчитывали примерно, что должен каждый сделать к 1942 году (в два раза увеличение молока, мяса...). Расчет был серьезный, что .там будет спланировано, неважно, а сами как стахановцы ставили себе задачу. Затем на всех фермах проводили собрания.

Много читали, что Гитлер готовит войну и война уже идет, втя­ нуто в нее более 500 миллионов, но все думали, что в СССР большая си­ ла и никто нападать не собирается, тем более с Германией заключен до­говор о ненападении. Ни одна семья думушки не думала, что кто-то ос­ мелится напасть на нас.

Уже летом 1939 года японцы вторглись в районе реки Халкин-Гол на территорию МНР. Еще раньше в 1938 году японцы вторгались на территорию СССР у озера Хасан. 1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Объявляют войну Германии Англия и Америка. Началась вторая мировая война. По Рожкам в сторону В. Полян идут сплошные колонны гусеничных тракторов из Уржума, Шурмы, Аджима. Потом по­ шли Рожкинские трактора. Народ стал замечать - назревают какие-то события.

16 сентября 1939 года получаю повестку в армию. Для юношей было праздником в то время, гордились званием и формой, в народе был большой почет военным. Прошли в военкомат пешком. Из Тушки со

 

70

71

мной Сметании Савва, Куприян Фукалов, Перескоков Фока, Новокшенов Аким и другие. Из Рожков Курочкин Степан, Пеганов Петя. В военкома­те военком Пиков и секретарь РК комсомола Сметании Гера.

Предложили мне Ленинградскую медицинскую академию, учить­ ся 5 лет. Впало мне в голову «5 лет», и не подумал о специальности, но, видимо, не то, а стремление на передовой участок, таким остался и потом не сломленный судьбой. Кусок в горло не полезет, если голодный рядом, отдам все, если рядом мерзнут. Где тяжело - туда лезу, когда и моя сила помощи большой не окажет. «Куда все, туда и я». Из Малмыжа 86 чело­век. Дали на сборы 6 часов. Из Малмыжа ехали машиной до Тушки. На проводы вина нигде не было. Главный врач ветлечебницы Колупаев П.А. выписал 0,5 литра спирта. В Тушку на своей машине приехал Погодин Василий Романович. Вечер провели у отца. Собрались все тушкинские «рекруты». Фукалов и Сметании не выпили ни одного грамма вина, они вообще не отведывали раньше спиртного, не имели девушек, оба заочно учились в пединституте. Собрались все девушки деревни. Впервые за последнее время была заполнена вся улица. Впереди шли допризывники, некоторые со своими девушками, двумя шеренгами через всю улицу. Гармонист Павел играл на гармошке. Пели «Катюшу», «Последний ны­ нешний денечек». Народ чувствовал тревогу. От Алексановой горы по­ шли на Куженерку. Там ждала на горе машина.

В Малмыж в военкомат пришли кассиры с расчетом. Провожать пришел отец за 35 .км и брат из Калинина. 17 сентября советские войска пересекли польскую границу. В В. Полянах думали, куда нас повезут: на восток или на запад? Вагоны пошли на восток. Смотрим, мост Вятки, значит, восток. А как хотелось на запад!

Ехали 12 суток. Подъехали к станции Куйбышевка-восточная, где командиры объявили, что война на Халкин-Голе закончена, что будут эшелон формировать по частям. Часть вагонов оставили, а часть повезли на Хабаровск.

Пока доехали до Хабаровска, там почти зима. Размер нашей стра­ ны не могут представить, кто не проехал этот маршрут, не посмотрят красоту, величие нашей родины. Красота Байкала, туннели, Волочаевка, Ерофей Павлович, Зима и другие с чудными названиями. На станциях кавалеристы в длинных шинелях, в буденовках. Зависть берет, лошади чудо - красота несказанная. Спрашиваем кавалериста, тяжелая служба

или нет. Кавалерист говорит: "Служба покажет, приедете, узнаете, по 4-5 часа. "дркчим" своего коня". Проходили курсанты - синие петлицы.

Проезжаем знаменитый по кинокартине Биробиджан. Архитекту­ра другая, чем желтые приземистые домики других городов и станций. Подъезжаем к Амуру, проводники показывают, а там дорога идет под Амуром, как запасная. Песни, песни и песни. Запевает Коновалов Ваня. Мост длинный-длинный. Говорят, Амур летом разливается до 40 км ши­риной, а мост 4 км длины. Вода черная, страшная, быстрая (3,5 м в се­кунду). На втором месте после Ангары (4,5 м/сек). Вода походит по цвету на Енисей. Город Хабаровск на сопках, спуск сменяется подъемом.

Приехали на Ленинскую улицу. Низкие красные кирпичные ка­ зармы. Какой-то непонятный вид. Говорят, строили их японцы, в граж­ данскую войну жили банды атамана Семенова. Встретили нас очень бра­вые командиры, говорят: «Вы счастливцы. Хачатуровский полк славится на всем Дальнем Востоке». Смотрели, как на плацу тренируют лошадей, петлицы черные, значит, артиллеристы. Едет на коне как амазонка краси­вая молодая женщина. Говорят, жена командира Хачатурова. Та, которая обратилась с призывом к девушкам страны: «Девушки, на Дальний Вос­ ток!». Нас поместили в карантин. Где-то около месяца приучали к дисци­плине, к адаптации, проверяли здоровье. Усваивали режим. Питания не хватало. «Старики» говорят: «Привыкнете, нам так же месяц не хватало. Наели брюхо на картошке дома, здесь сначала и лошадям не хватало, ко­торые приходили из колхозов». Действительно, через месяц голодать пе­рестали. Все стали румяными.

Наркомом обороны стал Тимошенко, главнокомандующим Даль­невосточным фронтом стал Штерн. Командующим второй отдельной Краснознаменной армии стал командарм II ранга Конев И., командиром 181 артиллерийского полка стал у нас Торкунов - майор, окончил только что академию.

Всем из нас служба понравилась, но не успевали утром одеваться за 2 минуты. Не все выдержали по здоровью. Например, Хромцев из Н. Тушки заболел воспалением почек, а второй заболел в дороге. Все спра­ шивали, чем Гусев заболел, он говорит: «Какой-то птичьей болезнью, какой, не помню». Все говорят: «Такой не бывает, - вспоминал - три пе­ра». Так его и отправили все «три пера». Уехали они обратно в Малмыж.

 

72

73

После карантина перевели меня в 11-ю батарею 4-го дивизиона. Командиром был Иванов (позднее Герой Советского Союза), командир дивизиона Лебедев - капитан.

Здесь я был заряжающим. Выезжали на учения, где я сам заря­ жал пушку-гаубицу 152 мм системы. Участвовал на параде 7-го ноября. Увидел себя как оловянного солдатика на прицеле в кинокартине, о чем, конечно, поделился с домашними и послал первую армейскую фотогра­ фию.

Закреплена за мной пара лошадей. Из них любимица серая кобы­ лица под кличкой Панель. Как я ее полюбил! Чистили 2 раза в сутки по 2 часа каждый раз. Сначала нос, заднее место белой тряпочкой, затем пе­ реходим к гриве, расчесываем деревянным ножом и чистим суконкой ряд, затем берем рядок волос, и снова прочищаем суконкой. Так прохо­ дили всю челку и гриву. Затем так же расчесываем хвост и чистим су­ конкой. Затем чистим голову, правую часть шеи, бок, живот. Щеткой один раз против шерсти, два раза по шерсти, и по скребнице выбиваем из щетки пыль. Позднее переходим на левый бок. После этого чистим ко­нечности, затем расчищаем копыта, отвинчиваем или завинчиваем шипы в подкову. Сверху копыта смазываем вазелином. Красноармейцы лучше любили серых или белых лошадей, так как не видно перхоти. Если заме­тит командир перхоть, поставит два и будешь чистить в часы отдыха.

У меня был товарищ по Рожкам Торяник по прозвищу Кумо из богатой интеллигентной семьи, теплотехник завода. Работали также вме­ сте с Погодиным, но он был очень неприспособленный. Проработал в заводе год, развалились ботинки, а попивал, денег не хватало. Подметку ботинок обмотал струной от гитары и ходил, все над ним смеялись, пока Василий Романович не унес ботинки сапожнику. В армии таким людям очень трудно.

Чистил Погодин лошадь рядом со мной. Я уже почистил свою, а он опаздывает и получает наряды вне очереди за чистку. Как-то подходит ко мне и говорит: «Давай, Черезов, сменяемся лошадьми». Спрашиваю: «Почему?» - «Она у меня воняет». И действительно. Он поднимает хвост чистить, а она - «пышь». Он зажимает нос платком. Снова поднимает хвост, а она - «пышь». Он снова зажимает нос. Потом уговорил его: «Ведь ты не умрешь от этого газа. Нужно терпеть». Привык. Не стал бо­яться ходить дневалить на конюшню. А там было опасно. Лошадей дали

якуток к зиме. Все кабардинцы истрескались. Кожа секлась и кровоточи­ ла. Якутки злые, как собаки. Искалечили земляка малмыжанина Чиклана да Подосинова. Я обращение знал. Ходил на дневальство с охотой, кор­мил с любовью всех, и они меня принимали как хозяина.

Однажды случился такой казус. Пришел проверять дежурный по цолку Иванов (наш комбат). Я скомандовал: «Смирно!» по уставу и до­ ложил: «Происшествий нет, дневальный такой-то». Он спрашивает, кому подавали команду «смирно», лошадям или мне?» Я оглянулся - действи­тельно, напарника нет. Тогда получил 2 наряда вне очереди на кухню.

Кухня считалась образцовой для востока. Утром гречневая каша с бараньими языками (из Монголии шли), чай с сахаром. Обед - суп из баранины с большим количеством огурцов и зеленых помидор. Ели суп из горбуши ли кеты с куском рыбы с кулак. На второе каша пшенная или «шрапнель». Чай всегда был хороший. 2 дня в неделю давали сухой паек. Галеты, сухари, копченые воблу или тарань, колбаса 100 г копченая.

На кухне на 3 тысячи человек готовили 1 повар и 12 человек дне­вальных. Картошку чистили центнеров 5, рыбы много - 3-4 центнера. К завтраку, кроме всего, стояли бочки с сельдью, каждый должен взять ры­бину и соленой свеклы с капустой. Чистили по-восточному. Открываешь голову, кишки обычно остаются с головой. Затем, начиная сверху, сни­маешь кожу. Снимаешь одну сторону мышц от позвоночника, затем вто­рую. Ребра остаются с позвоночником.

Чистили картошку центробежной машиной (как выжималка), вы­ колупывали только глазки. Разносили пищу по столам (взвод) в бачках, хлеб резанный, сахар колотый, делили «Бухам-ба», «Кому». Рыба крас­ная чистилась, кишки и икру вываливали в ведра для свиней. Впоследст­ вии оказалось, врач не давал икру свиньям, а отправлял в Ленинград. За один 1939 год было отправлено 20 бочек икры.

Дневальные все сутки не спали, поэтому боялись дневалить на кухне, да еще иногда «черт бросит таракана» в котел или еще что. Тогда еще добавят наряд вне очереди. Тяжелее всего посудомоям. Мыть в трех водах (отделениях) и не разбить ни одной тарелки из более 3 тысяч. Хле­борезами любили быть, здесь доставалось немного крошек сахара.

Учеба шла повышенной готовности. В октябре проходили огне­ вые стрельбы. Впервые услышали артиллерийские залпы наших 152 мм орудий РГК и особенно звучно били спаренные орудия минотеров Амур-

 

74.

75

ской флотилии. По всем правилам оборудовали огневые позиции, рови­ ки, землянки. Я был заряжающим. Нужно открыть затвор, ударить по ру­коятке и отвести ее в сторону. Закрыть затвор. Натренированные приемы исполнялись машинально, руки сами просятся к затвору.

В мороз жили в палатках, питались сухим пайком. Гороховые, пшенные, гречневые брикеты, колбаса, сухари и вобла. Из брикетов ва­рили каши: Служба понравилась, похвалили на учениях.

Началась подготовка к параду. Готовились на улице Карла Мар­ кса, а стоял полк на углу Ленинской и Волочаевской улиц. Подготовка шла очень тщательно. Сначала без музыки, а затем с музыкой. Снега еще не было, но был гололед. 7-го ноября шли на параде хорошо, на трибуне были Штерн, командующий Дальневосточного фронта (в войну расстре­лян вместе с Павловым). Командиром 2-го ранга Конев И.С. Командую­щий нашей армией комбриг Яскин. Командующий артиллерии и другие. Комбриг Зайцев, командир дивизии.

После праздника 7 ноября, где принята была присяга, всех со средним образованием направляют в полковые школы. Направлен и я был в огневой взвод, сдавали экзамены. Часть отсеялась. Через 7-10 дней одного из взвода переводят в вычислительный взвод (интеллигенция ар­тиллерии), где берегли наши пальчики, как пальцы музыкантов. Толстая линия на планшете давала ошибку полета снаряда на 5 метров в сторону от цели.

Тянуло в огневики, там остались Перескоков Фокей, Новокшенов Аким из деревни Перескоки (Фокей был убит в Берлине 8 мая 1945 года). В вычислителях были Фукалов Куприян Николаевич (из Тушки родом) и запомнился Савченко - «оторви голова», из колонии, уголовник. На его счету несколько человек было убито, в том числе старушка с мальчиком, сын профессора, очень способный. Рассказывал, как первый раз ограбили дачу знакомого, а затем попал в преступный мир. Много было рассказов о похождениях в колонии. Однажды заспорили. Я говорю: «Ты, Савчен­ко, привираешь порядочно», а он говорит: «За этим уроком я вытащу у тебя комсомольский билет». Думаю, попробуй. Застегнул потайной кар­манчик гимнастерки на пуговицу, приколол булавкой и закрыл на пуго­вицу грудной карман. Сижу и посматриваю, рукой щупаю. Он сидит ря­дом, пишет конспект. До конца урока оставалось 3-5 минут. Хватил за карман - билета нет. «Савченко, ты взял?» - «Нет, не брал». В перерыве

отдает мне и говорит: «Больше со мной никогда не спорь». Все его об­ступили, и он стал рассказывать, как он это сделал. Задает вопрос препо­давателю, в это время отвлекает, быстро расстегнул одну пуговицу, бу­лавку, вторую пуговицу и достает билет. Рассказал, как он проходил тео­рию и практику у карманников, мокрушечников, что тренировались у опытных воров на макетах, а затем на рынке. Сначала в полковой школе был дисциплинирован, а затем стал нарушать дисциплину. Школу закон­чил, а дальше какова судьба, неизвестно. Был он высокого роста и очень сильный, хороший спортсмен. Сухие синие глаза. Курсанты его и осуж­ дали, и уважали.

Началась финская война. Было предложено финнам отвести вой-

ека и обменять на двойную территорию лесной Карелии Карельский пе­

решеек. Финны отказались, начали провокации. Тогда наши войска пе­

решли финскую границу.                                .

На Дальнем Востоке японцы нарушали границу, и мы были поч­ ти на военном положении. В Хабаровске зимой 1939-1940 года впервые был мороз -60°С. Ни до, ни после такого мороза не видал. В такой мороз проходили учения. Мы были одеты в теплое белье, бекешу с ватными брюками, суконными были шинель, подшлемник, шлем; перчатки, рука­вицы. Руки и головы, органы намазывали гусиным салом, надевали ме­ шочек из шинельного сукна. Снег на поле как сахарная пудра, или, вер­нее, мелкая пыль. Если нос выйдет в отверстие подшлемника, то момен­ тально белеет. В это учение один курсант отморозил полностью весь «комплект», сделали операцию и демобилизовали.

Службы стали жесткими. Ежедневно занятий 12 часов. Дежурст­

ва. Выезжали в лес, жили по 2 недели в палатках, 2 дня в неделю пита­

лись сухим пайком. В расположений части бегали бегом, все до коман­

дира полка. Перед каждым обедом прыгали через «кобылу». Если не смог

перепрыгнуть, тренируется за счет мертвого часа или личного времени. К

середине или новому году я стал отличником, вместе с Зориным избран в

редакцию и комитет комсомола. Занесли на доску почета, в дом Совет­

ской армии.                                                                     '

Занятия вычислителей очень интересные. Ходим с алидадой по городу, засекаем репера или точки наводки. Одни имели точные коорди­наты тригонометрических точек, а другие затем отсчитывали ориентиры. Готовили в основном полные данные для стрельбы, с учетом расстояния,

 

76

77

угла, скорости ветра, температуры, магнитного отклонения, давления, давалось на это времени 20 минут. Данные наносились на планшет (кста­ти, в войну полные данные мы не готовили). Большое искусство нужно было натянуть планшет. Готовили клейстер по-особому и туго разглажи­вали ватманку. Карандашей было 2, мягкий и твердый. Затачивали их лопаточкой, чтобы линии были тонкими. Командиром был Вайцаховский - лейтенант, окончивший академию. Готовил вычислителей очень доб­рожелательно, строго, доходчиво. Занимались столько и так насыщенно, как в войну.

1940 ГОД

Новый 1940 год. Праздничный стол с разницей той, что на столе появились караваи белого хлеба. Не хлеб, а какое-то чудо. Не зря говори­ ли, что сядь на него, и он после этого примет прежнюю форму. Запах приятный, вкус, цвет. Не преувеличу, что если бы дать было вдоволь по­есть, съели бы по килограмму. Посмотрели кино, сходили в театр, а в те­атр ходили 2-3 раза в неделю. В Хабаровске был Дом Советской Армии.

В марте 1940 года как отличника боевой и политической подго­ товки полковой школы 181-го гаубичного артиллерийского полка резерва Главного командования Второй отдельной Краснознаменной армии вы­ зывают в политотдел Дальневосточного фронта, который стоял непода­леку от части. Начальник школы, молодой майор напутствовал, что, ве­ роятно, «Вас от нас возьмут».

Получилось именно так. Начальник политотдела был немного­ словен, спросил про успехи, про родителей и сообщил, что «Вам при­ своено звание замполита». Пытаюсь возразить, что мне нравится ко­ мандная должность и нет высшего образования. На это получил резкий, но убедительный ответ: «Командиром может быть каждый, а политра­ботником не каждый. Куда мы Вас направляем, командир батареи Нико-ленко имеет тоже среднее образование, а в подчинение даем весь личный состав с высшим образованием. Вы его посмотрите, грамотный, волевой командир». Я говорю, что там 1-й секретарь обкома Башкирии Закиров Фазыл. «Будет и он, но позднее». Берет трубку и звонит комиссару полка Борисову, чтобы обмундировать меня, не заходя еще в часть.

Перед входом в часть стоял копинармус и старшина Гаврилов, ст. сержант Малюгин. В складе ОВС переоделся, на шинели и гимна­ стерке большие золотые звезды как у маршала. Такая форма была у по­ литработников.

Поселился в казарме 1-й учебной батареи, где весь состав с выс­ шим образованием. Всю ночь не спал, столько в голове вопросов и про­блем. Не все сразу, видимо, приняли меня. Показался слишком молодым учить, а оно было и так. Опишу нескольких.

Высотский - рядовой. Бывший 1-й зам. министра рыбной про­ мышленности. Министром была жена Молотова Жемчужина, ей Молотов дал выговор, а Высотский попал под репрессии, а затем призван в армию.

 

78

79

Доильницын Саша. Директор Лешуконской средней школы Ар­хангельской области, в возрасте 35 лет, работал вместе с незаконным сы­ ном Сталина Константином.

Закиров Фазыл - секретарь обкома.

Алексеев Иван - один из командиров колонии Макаренко. Судьба его очень интересна. Влюбился в 3-м классе в молодую учительницу, и она его любила как хорошего ученика, изучали работу в кружке. Летом приезжает жених учительницы. Ване передали. Он взял нож и обоих за­ резал насмерть. Затем колония Макаренко, рабфак, текстильный инсти­ тут, армия.

Гольдинберг - прокурор.

Пекис - певец романсов. Небольшого роста, скромный, физиче­ ски слабый, но голос красивый. Чаще называли фамилию вместо «к» - «н», на что он всегда обижался.

Никулин - москвич, экскурсовод ВДНХ по кролиководству. Белянский - юрист; высокий, красивый юноша. Довгопол - агроном с Украины. Человек гигант, более 2-х метров роста, получал по приказу двойную норму питания; флегматичный, доб­ рый человек.

Белов - преподаватель физкультуры, мастер 1 -го разряда по шах­ матам, чемпион г. Хабаровска.

Ряжев - футболист, хороший человек, но заносчивый с друзьями. Кроме футбола, в голове и речах, кажется, ничего не было.

Спарро - англичанин по национальности, инженер. Немного­ словный, стеснялся своей фамилии. Исполнительный, способный. Клименко - инженер.

Ткаченко Саша - артист Новосибирского театра, запевала бата­ реи, имел отличный голос, прекрасный артист. Умел перевоплощаться. Был такой случай. В Хабаровской городской бане появился пьяный воен­ ный, а было очень строго перед войной с пьянкой. Вызвали машину с части, конвой. Машина приехала. Спрашивают, где пьяный, все идут, туда, где он сидел. Спрашивают патрули, где пьяный, показывают на не­го. Патрули ругаются: «Чего голову морочите», а он смеется. Все 70 че­ ловек смотрят и не поймут, что случилось, только что был по- настоящему пьяным.

Все они были добрыми, умными, истинно товарищами.

Батарея пела так строевые песни, что вся главная улица останав­ ливалась по тротуарам, а ходили часто - в баню, кино и театр.

Весной приезжает Московский камерный театр. На станции Ха­ баровск привезли целый эшелон декораций. Нужно было распечатать вагон, сгрузить, погрузить в автомашины и перевезти к Дому Советской Армии. Работа была поручена нашей 1-й батарее. Вещи габаритные, но легкие. Нужно было очень осторожно проводить работы. Администратор был очень доволен работой.

Оплаты, конечно, не получили, а по договоренности за полчаса до начала спектакля администратор дает мне свободные билеты (места) и я привожу группу курсантов. Выгодно всем: мы бесплатно смотрим (билет стоил 20-25 рублей, при 7 рублях ежемесячного солдатского жалованья), а театр выполняет план на бесплатный показ воинам.

Познакомился я с одной молодой артисткой М., тоже, наверно, тренировалась в любовных сценах. Хожу за билетами и ее отвлекаю ми­ нут на 20-30.

Мать командира Николенко, очень крепкая красивая женщина, встречает и говорит: «Борис Григорьевич, не женитесь на этих русских, я найду Вам невесту на Украине, что мой Ваня женился на русской учи­телке, ни грудей, ни ног, дунь и упадет, как пиголка». Я его жену знал хорошо, стройная, элегантная учительница, умная. Я говорю: «Она очень стройная». - «Зачем этот строй, это солдатам ремень потуже в строю хо­дить, а женщина должна молока много иметь, ребят выкармливать и хо­ рошо работать, целый день ходить».

Закиров Фазыл говорит: «Не женитесь на этой девушке. Она на месте не стоит, как птичка. У меня у жены есть сестра (показывает жену - действительно башкирская красавица), она еще красивей моей жены. Свадьбу сделаем по башкирскому обычаю. Жених едет на хорошей ло­шади, украшенной лисьими хвостами, серебряными бляхами красть не­весту, сажает ее рядом в седло и на полном карьере гонит. Братья, жени­хи невесты устраивают погоню и бьют плетями, если догонят. Но сейчас этого нет, просто как ритуал. Невеста живет с женихом несколько дней. Затем пышная свадьба всем селом или организацией, после чего жених и невеста вместе спят, становятся супругами. Нечестная невеста возвраща­ ется родителям, возвращается калым».

 

80

81

С Закировым мы подружились очень близко. Он заболел и лежал в госпитале в Хабаровске. Я, будучи замполитом, мог посещать госпита­ли. Принес ему газет и журналы. Он, как бывший партийный работник, скучал и был тронут вниманием. Я к нему приехал за 40 км из лагеря «Осиновая речка» с Уссури. Посещая его, вели откровенные беседы, и что говорили, все сбылось, как у пророков. Он учился в 30-е годы в пар­ тийной школе при ЦК ВКП(б) в Москве три года. Учителями его были И. Сталин, В. Пик, Бела Кун, Ярославский, Николаева, Крупская, Кипрен­ ский и др.

Он говорил, что

1. Война должна быть скоро. Победа будет за нами. Англичане и

американцы поведут против нас игру, изматывающую русский народ.

Англичане, особенно поддерживающие старую традицию, как в войне с

турками. Балканскую компанию при освобождении Болгарии, Суворов­

ские экспедиции, Крымскую войну, войны на Кавказе, интервенция про­

тив Советов.

2.   Индия после войны освободится, и будет играть большую роль

в международной политике.

3.   В Германии будет Советская власть.

4.   Япония будет разбита после Германии.

5.   Появится атомное оружие. Что один английский ученый изо­

брел аппарат, который не решился дать правительству, вывез в море,

утопил его, написал письмо, что «этим аппаратом я мог погубить все че­

ловечество, пусть погибну один, чем все люди», и утопился сам. На­

сколько верно, но атом он упоминал.

6.   Что война будет последней, и Советская власть будет во всем

мире.

Служба стала тяжелой. Полк разделен на 2, наши орудия 152 мм системы стали обмениваться на 203 мм. Транспортировались: ствол от­дельно с трактором ЧТЗ-90 и станина так же с ЧТЗ-90. Лошадей передали в ЛАП (легко артиллерийский полк).

Проходили учения в полку. Мы взяли первое место по артилле­ рии в дивизии, армии. В августе поехали на фронтовые соревнования в город Благовещенск, затем на реку Зею. На сопке вырыли землянки. Для взвода одна землянка, грунт белая глина, закрыли ветками дуба, других деревьев нет здесь.

Ночью поднялась суматоха, все кричат, возятся рядом в огневом взводе. Думали, тигр или японцы, что бывало в те времена. Оказалось, что серая змея сверху спускалась и ткнулась мордой в лицо Ломову, он спросонья ударил ее, а она висела на хвосте в ветках, она снова ткнулась холодком в руку, он заорал. Началась потасовка. Змея крупная, но нога­ ми измололи ее, с фонарем осветили ее, была уже мертвой. Вероятнее всего, это был щитомордник, укусов не нашли.

Утром наблюдали за стрельбой более крупных систем. Комбат старший лейтенант Николенко И.П. созвал совещание. Командиром вы­числительного отделения назначил меня. Комиссар Иванов отвечает за боевое обеспечение. Проведена рекогносцировка местности. Лейтенант Гончаров сделал ошибку, наблюдательный боковой пункт выбрал в ство­ре основного пункта. Это посчитали за небольшую ошибку. Первого мес­ та ни одна батарея фронта не получила. Меткость стрельбы была отлич­ная, все получили значок с изображением планшета за меткую стрельбу артиллерии. Сходили в Мухинский санаторий, набрали голубики, иску­ пались в холодной Зее.

Приехали в Благовещенск, вместо сопок зеленая лужайка. Стоят два эшелона, наш с тракторами, орудиями, автомашинами, радиостанци­ ей и личным составом, все веселые, первые все же мы, и рядом эшелон из Градсково. Подошел одни казах, вызывал бороться наш эшелон, второй эшелон, зрители никто не смог богатыря победить. Долго были под впе­чатлением, как вьюн, даже великан Довгопол с двойной нормой питания не смог побороть его.

Я на соревнованиях встретил Солодянкина Михаила из Культе- маса и Куклина (кажется, Сережу) из Захватаева, учились с ними вместе в школе и в техникуме. Они пригласили меня в гости. Прокрутили кино, хотели обменяться сувенирами, но ничего в карманах не было. Здесь же стояла танковая бригада, с которой я встретился под Москвой на фронте, на шоссе Москва-Варшава, но Солодянкин и Куклин погибли уже. Тан­ковая бригада была в то время, состояла всего из 8 танков и передана под мое командование.

Хабаровск. Лето 1940 года. Жара +50°, ночью спать невозможно в палатках. Днем в «мертвый час» наматываем мокрую простынь на себя, и только после этого можно терпеть жару. Комиссар Иванов за билеты пригласил в гости. Жена его, молодая студентка с ребенком, показалась

 

82

83

очень усталой. В комнате тесно, не более 2x3 метра. Предложил вина, и я почему-то не отказался. Но это было во время приказа Тимошенко.

В библиотеке работала жена Бинюка, очень миловидная молодая особа, в легкой красивой кисейной одежде, часто вели разговоры с ней о роли украинской литературы в мировой литературе. Такую любовь к Го­голю и Тарасу Шевченко привила, невольно вспоминаешь ее, как талант своего дела. Подыскивала для меня книги о тактике полководцев А. Нев­ского, Чингисхана, Юлия Цезаря, Суворова, Нахимова, Лазарева, Буден­ ного, Фрунзе. Время было, я с большим удовольствием проработал лите­ратуру. К большому моему удивлению, она не сохранила свою любовь к мужу после войны. Бинюку оборвало обе ноги, и она его не приняла, а он был человек хороший. Жена нашего комбата Николенко после его гибели осталась верной мужу до конца жизни.

По штату я был замполитом, но вычислительное дело не остав­ лял. На стрельбах был с вычислителями. В жизни такой нагрузки не ис­пытывал, как тогда. Но есть русская пословица «Худа без добра не быва­ет» - с батареей был полный контакт. Комиссар со всеми трудными во­просами, особенно с диалектическим материализмом, демонстративно посылал ко мне. Николенко - с вычислительными проблемами. Шли с письмами, с советами, даже с физподготовкой - у многих были сложно­сти с турником и кобылой. Вставали ночью, чтобы никто не видел, и за­нимались, на удивление для всех. В казарме электрического света не бы­ ло, занимались при лампе.

Закончилась финская война. Весной стали поступать новые ко­ мандиры, побывавшие на этой войне. Учеба ужесточилась. У маршала Тимошенко один приказ строже другого. За самоволку - трибунал, за пьянство и воровство - под арест на гауптвахту, простой или строгий ре­жим (питание 2 раза хлеб и вода). Если раньше «Губу» считали отдыхом, то сейчас боялись. По городу пустили усиленный наряд патрулей.

Вспоминается такой случай. Иду по главной улице. Идет выше­стоящий командир по званию. Я его приветствую, но палец указательный был забинтован (панорица). Сзади оказался дежурный по городу и гово­рит: «Товарищ замполит, Вы нарушили приказ № 175». Я начинаю дока­зывать, но нужно было мне приветствовать только поворотом головы, а больную руку не поднимать. Отвели меня в комендатуру и чуть не заста­вили 2 часа маршировать с отдачей «чести». Дежурный освободил от

этого мероприятия. Нашему малмыжанину Калинину дали 7 лет. Судили за изнасилование, девчонка просила суд, все равно засудили. Посмеялись над ней на суде: «Как же ты отрицаешь, ведь тебе больно было». - «Ну, сначала трошки больно было, а потом не». Так Калинин и не вернулся после войны.

Батарея по всем показателям вышла на 1 место в полку. Осенью 1940 года приказом по армии меня командируют на военный переучет в облвоенкомат, заниматься политико-воспитательной работой среди до­призывников. В это время проводится обмен военных билетов при школе ПВХО. Было 3 человека, профессор из золотоинститута и редактор газе­ты «Тревога» Хабаровского гарнизона, а четвертой была девушка маши­нистка. Я наверное был, как сказать, несколько их выше, потому что все спорные вопросы решались со мной, но они иногда мне делали замеча­ ния. Помню, по ударению в речи, особенно редактор. Меня слушали очень хорошо, я выступал всегда и везде без конспектов, а они читали. Замечания были правильные, и я им благодарен. Мы же выговор имели «вятский» (слова «значит, так сказать, вот» и т.д.).

Ежедневно подписывали сотни билетов, а затем тысячи. Я подпи­сывал военные билеты, наверное, если бы сравнить первые подписи зам­полита и последние, они укоротились в 2 раза.

Встречались жители Шмаковки на Амуре. Это жители выехали из Малмыжского уезда, из Малмыжа на Амуре, также Казакевичи - Амурские казаки.

На гастролях был Борис Ренский, ему исправлял билет с пуле­ метчика на капельмейстера. Вадиму Козину - певцу романсов «троек» тоже - стрелка на капельмейстера; он нам дал 20 контрамарок на гастро­ ли.

Время было так насыщено, что не смог воспользоваться пригла­ шением на свидание красотки, что вместе со мной работала в военкомате машинисткой. Бывает и так.

К этому времени я окончил высшую школу политпросвещения Хабаровского партактива гарнизона. Читал лекции в золотоинституте, техникуме связи, облпотребсоюзе. Считался нештатным лектором Хаба­ ровского гарнизона.

Впервые призваны в армию национальность «нивхи» - малень­ кие, глазки узкие, малообщительные. Всегда держались вместе у зеркала,

 

84

85

уж очень нравилась им военная форма. Был с ними переводчик-толмач. Все без толка забастовали, «служить не будем, и все». Стали обучать их. Они очень трудно усваивали русский язык, винтовку, стрельбу из нее, тем более пушки. Индивидуальная работа с ними через 2 месяца дала возможность говорить несколько слов хорошо, команды «есть, работать, служить» и т.д.

По приказу маршала Тимошенко были вновь призваны пользо­вавшиеся отсрочкой некоторые категории людей с высшим образовани­ ем. Поместили их до расформирования по частям в полковой школе. От­командировали меня снова в школу. Здесь я с ними проводил всю работу и жил в конце здания школы на втором этаже, рядом со мной спал под­шефный мальчик-беспризорник, которого я, будучи дежурным по гарни­ зону, задержал на железнодорожном вокзале. Оказался очень смышле­ным, учился хорошо, был дисциплинирован. Было ему лет 10-11. Был я для него как отец. Любую оценку он ежедневно сообщал мне, и я привя­ зался к нему.

Однажды занимался я с группой 60 человек с тактическим уста­вом. Обычно как проводили: читали устав, а затем повторяли и спраши­вали. Но так я мог попасть в неудобное положение. Контингент грамот­ный, проходили устав ранее. Не пожалел времени, без устава с примера­ми полководческого искусства рассказываю. Смотрю, сидит среди слу­ шателей командир полка майор Торкунов. Я хотел подать команду «смирно». Но он говорит: «Браво, замполит, молодец, продолжай, очень интересно, сидите спокойно. Если бы было время, с удовольствием по­слушал бы». Мои слушатели стали еще внимательней. Некоторых встре­чал после войны. Например, коневодство в Кировском сельскохозяйст­венном институте вел Панкевич. Разговорились с ним уже после оконча­ния института. Он мне напомнил этот случай.

В марте 1941 года стали сдавать экзамены на средний командный состав курсанты 1-й батареи (учебной). Предложили и мне. Первым был экзамен по конной подготовке. Принимал ее генерал-полковник Апона-сенко (вместо Штерна), который незадолго до этого прибыл командую­щим Д.В. фронта. Наш полк был поблизости от штаба фронта и считался образцовым полком, где начальство проводило учения. Генерал был в синем с каракулевыми оторочками бушлате с плеткой, очень строгий, грозный. Боялись его плети, вместо лошади иной раз заденет и ездока.

Сдали двое с Закировым. Закирову тоже было присвоено звание замполита. Он сказал, когда я проехал с исполнением некоторых приемов верховой езды: «Строевиком будет».

После сдачи всех экзаменов меня комиссар Борисов спросил, на кого оформлять, на политрука или младшего лейтенанта. Командующий сказал: «Строевым командиром». «А как же Закирова, - я спрашиваю. - он же секретарь обкома». «Значит, так нужно, - мне сказал, - оформляй­ тесь в кандидаты партии, рекомендации даю я, командир полка Торкунов и комбат Никоненко. Вас переводим заместителем командира парковой батареи по политчасти». (В это время ликвидируется должность комис­сара, а вводится заместителя командира по политчасти).

В парковой батарее были сняты и разжалованы командир Ива­ненко и комиссар за аварию автомашины с футболистами, с большими жертвами. В подчинении батареи были артмастерские. трактора рабочие и 90 тракторов ЧТЗ-60 с газогенераторами, так называемые «НЗ», наши «Натики», автомашины ЗНС-5. Все грузоперевозки.

Поместился в палатке (весной) с шоферами. Люди занимались перевозкой грузов, брали деньги, привозили вино. Одни из инженеров сразу говорит: «Если будешь с нами, снабдим всем. Не будешь - уходи, а то будет плохо». Ничего я не сказал, утром пошел к проходной, где вы­пускают машины, смотрю, все формально, слушают мотор трубой. Сразу говорю: «Уберите трубу, проверьте мотор и шофера». Вижу, шофер или с похмелья, или выпил. Говорю: «Заменить его». Мой инженер присмирел. Я говорю: «Запомни, вчерашнего разговора у нас не было». Дисциплина поднялась, стали делать физзарядку, чистота в мастерских, оружейной и артиллерийской. Командира пока не дали.

Приехали в полк «сваты» в военные училища. Нужно было воен­ ное образование. Первый - представитель школы военных переводчиков. Зимой я с ними встречался. Я привел батарею в Дом Советской Армии на концерт Бетховена и из этой школы роту мой техникумовский друг Уша­ков Леня, оба в одном звании. Говорит, что «очень трудно и опасно, на­ верное, не выдержу», но он выдержал и после войны стал генерал- майором, поил всю деревню Пестерево водкой.

Моею страстью были лошади, пушки, во сне движения рук само­произвольно делали все движения заряжающего; снилось, что чищу ло­ шадей.

 

86

87

Приезжают из Московского политехнического училища им. Ле­ нина и Рязанского артиллерийского училища. Полковник Коньков сказал, что армии нужны командиры, вскоре нам придется скрестить оружие с фашистской Германией.

Чувствовал я, что учимся мы как-то не так, практики мало. Ко­ мандуют «воздух», а все смешком, кто где ляжет, а о машинах «в укры­тие» и ухом никто не ведет. Только знали, что на территории противника надеяться надо на пролетариат капиталистических стран, он обернет оружие против поработителей. Но уже финская кампания показала, что это не так.

Для стрельбы готовили всегда полные данные, уйму времени тра­ тили на это и считали способным только того артиллериста, вычислите­ля, кто может делать полную подготовку, а сокращенную подготовку, по карте, ни разу не использовали. Будучи на фронте, мне ни разу не при­шлось проводить полную подготовку, вся стрельба велась по карте, гла- зомерно и прямой наводкой.

Много людей гибло от неумения использовать складки местности при защите от мин, снарядов и бомб. Умели стрелять из «мелкашки», а из боевой винтовки, пулемета, автомата никто не умел. Не могли бросать гранаты, стрелять из пистолета.

Отобрал Коньков 6 человек: Спарро, Овчеренко, Белов, Бобров, Никулин, Белянский и я. Один был с Камчатки и из школы В AMP . Я был старшим. Провождали все малмыжане, особенно Савелий Сметанин и Фукалов Куприян, Курочкин Степан, Павел и другие. Как чувствовали, что видимся в последний раз. Получили в дорогу паштета, колбасы, га­лет, всего-всего на месяц и не ошиблись. Дальний Восток жил лучше России, как там называли. Свою гражданскую одежду я отправил отцу, а Спарро хотел продать на рынке кожаную куртку, сапоги, шляпу. Никто и не смотрит, хотели бесплатно отдать, но все смотрят удивленно, уж не краденое ли. Спарро взял и тут же бросил в Амур. Рынок в Хабаровске на берегу реки Амур. Знали, что война будет, но никто не знал, что она нач­нется ровно через 2 дня.

Подъезжая к Иркутску, по радио поезда включили выступление В.М. Молотова, что в 4 часа немцы бомбили Киев и другие 8 городов За­ пада. Перешли границу и вторглись на территорию. Закрыт проезд на запад гражданских лиц, пропускали только военных.

В Иркутске стояли сутки, отправку эшелона не обещают, пере-компостировка билетов. Стоим мы, все будущие курсанты, на мосту че­ рез реку Зею, решили купаться, зашли по пояс в воду. Вода холодная, самая быстрая в мире (4-8 м/сек), сшибло с ног, но заплыв отставили, сжимает от холода грудь. Зашли на мост, смотрим вниз. На глубине 6-7 метров все дно видно. Красные, синие, желтые, зеленые камушки, рыба и рыбешка стайками зайдет и уйдет.

Проходят девушки с газетами, где написано, что занята их мест­ ность, «возьмите меня с собой, там моя семья, хотите, сделайте ложный брак, настоящий, как хотите». Я их успокаивал, что это временно, скоро война передвинется на территорию Германии. Белянский девушку за же­ну отхлопотал, проехала она, кажется, до Красноярска, ее снова высади­ ли и больше не знаем про ее судьбу.

Сводки и газеты приносили неприятные вести. Но если сказать правду, настроение было такое, что ты сильнее немца. Как говорится, душа рвется, что компания снова закончится без тебя, как на Халхин- Голе. Придумываешь даже во сне, как ведешь огневой вал, как коробоч­ки, бишь, танки, тактика всех полководцев кружится в мыслях. Что от­ступление, это тактика 1-й Отечественной войны с Наполеоном. Только смотрим на леса, степи в окне, как медленно идет поезд, как бы быстрей ехать. Такое настроение было, наверное, у всех военных того времени. На карте каждый гадает, где будет наступление наших войск.

В Свердловске встретили первый эшелон беженцев. Здесь никто и не представлял эту встречу такой. Грязные, полураздетые женщины с испуганными молчаливыми ребятишками. Женщина средних лет, видать, красивой была, черные космами волосы не расчесаны, в черном мытом платье, в тапочках без чулок. Видать, была упитанной, с хорошей высо­ кой фигурой. Умные темные глаза провалились, на шее каменноугольная пыль. «Гуляете здесь, а там умирают люди». Мы: «Мы на чужой земле воевать будем, своей земли не отдадим». - «Отращивали морды. Садите меня, чего рты разинули. Одна я, всех, всех моих убили немцы, кто их вернет, все на мне, чего жрать». Сначала у всех «заскребло» на душе, кто говорит «арестовать ее», а потом все говорят: «С горя она, сошла с ума». Женщины с ребятишками выскочили и говорят: «Она все ночи плачет, это тронулась она. Вы извиняйте ее. она сама не знает, о чем она гово­ рит».

 

88

89

Двигались от Свердловска к Москве. Пришлось наслушаться все­го, уже стало привычным, но тяжелым. Особенно трудно смотреть на де­тей. Старались давать им галет, сахар.

Подъезжая к южной железной дороге, в вагон вошли беженцы с южных санаторий, туристических путевок. В купе зашла молодая жен­щина с дочкой-подростком лет 14. Они плавали на своей яхте по Черно­морскому побережью. Отец ученый генерал, вылетел в Москву военным самолетом, семья вся в Харькове, где их бабушка.

Сначала все шло хорошо, мы успокаивали, что все обойдется, наши войска отступают по стратегическому плану, а затем начнется об­щее наступление. Нужно измотать противника. Девочка, а ее звали Зина, так привязалась к нам, что, подъезжая к Рязани, не хотела с нами расста­ваться. Мы отдали им все свои запасы питания и проводили их на Моск­ ву.

В Рязани запомнились купола золоченых церквей по берегу реки Оки. Сразу нам дали адрес в лагерь Рязанского артиллерийского училища Виктурино. Погрузились на теплоход «В. Молотов» и поехали в сторону ближе к Москве. Народ стал серьезней.

На теплоходе группа московских девушек едет, возвращается из лагеря пионеров в Москву. Среди них девушка лет 15-16, видимо, вожа­тая, лицо ее правильное, серьезное. Я ехал старшим в группе, ребята по форме обращались ко мне. Обращается и она: «Товарищ комиссар, помо­гите мне пойти в партизаны». Я сказал, что я еду с товарищами в учили­ ще и, вероятно, помочь не сумею. «Посмотрите на меня повнимательней и скажите, выйдет из меня партизанка или нет». Я ответил на неожидан­ ный вопрос: «Кажется, выйдет».

Я запомнил ее на всю жизнь: какая сила в ней, действительно, че­ ловек, способный на самопожертвование. Небольшой носик с горбинкой, темные красивые глаза, точь-в-точь какая на фотографиях Зоя Космо­демьянская, но эта девочка имела темные волосы. Я ее запомнил, ее ре­ шительный пристальный с какой-то непонятной силой взгляд был для меня и остается идеалом чистого женского сердца. Ни имени, ни фами­ лии этой девушки мы не узнали. С нами в группе ехал замполит 2-й бата­реи 181 А.П. Бобров, он сказал: «Товарищ замполит, возьмите адрес».

С девушкой попрощались в Виктурино. Мне кажется, все о ней помнили и помнят. Наверняка, она добилась работы в тылу врага.

Навстречу идут пароходы из Москвы. Эвакуируют детей. В Вик­ турино прибыли вечером 1 июля 1941 года. Теплый летний вечер, нас встретили из училища, устроились в палатке. Лагерь большой, справа лагеря ленинградских спецшкол. Это что-то похожее на суворовцев, форма темно-синяя, красивая, походит на летчиков.

Лес сосновый, сосны как свечки стоят, песок сыпучий под нога­ ми, но чистый. Повсюду орнамент из живых клубочков: не то капуста, не то мох такой, но красиво, больше нигде я таких орнаментов и лозунгов не встречал. Слева большой есенинский лес, напротив его село Константи­нове, родина Сергея Есенина. Высокая церковь и его домик. Левее села Константинове села Вакино и Федякино.

На берегу реки Ока развели по взводам. Мой командир был Ко­ролев. Учились 12 часов в сутки, не считая утренней проминки 3 км про­бега. Такую нагрузку не стал выдерживать, открылись кровотечения из носа. Прикрепили ко мне молодого врача, она каждый раз ходила со мной на умывание утром. Кровь текла после умывания. Затем врач вво­ дит в рацион рыбий жир, и быстро кровотечение исчезло.

Кроме больших пробегов, днем была сильная жара, все гимна­ стерки покрываются солью, белыми подпалинами. К середине июля все командиры заменяются новыми, старые едут на фронт. Едет и Королев.

Через 5 дней идет похоронка на Королева и некоторых других то­варищей. Мне его было очень жаль. Это так случилось быстро, а он был очень грамотным в военном отношении.

Система орудий гаубица - пушка 152 мм. В Хабаровске были 152 мм и 203 мм. Поехал я от 203 мм, другая система, нужно было несколько изменять. Выпустили спецучилище и к нам во взвод дали из них. Ребята были неплохими, общительные, но в форме курсантов, внешне они отли­ чались от нас.

К концу июля готовились на стрельбища. Учения пришлось про­водить раньше срока. Ночью около лагеря был спущен десант диверсан­тов с целью взорвать шлюзы канала Москва-Волга на Оке, невдалеке от лагеря. Ночью по тревоге поднят весь лагерь для прочесывания леса и лугов. До самого утра все прошарили, а оказалось, они просидели на де­ревьях. Утром нашли их собаки. Семь человек было обезврежено.

Курсанты почувствовали, что война серьезная, жестокая. По но­ чам над Москвой зарево, хорошо видно из лагеря. Вся сторона светлая.

 

90

91

видны разрывы зенитных снарядов. Были и несчастные случаи, когда в лесу на штыковой сошлись свои друг на друга. Все были подготовлены к ближнему бою, в том числе и я был хорошо подготовлен к штыковому бою, а шашкой владел, кажется, слабовато, мало приходилось рубить ло­зу на галопе, и на войне не пришлось срубить не одной головы, а штыко­вой пригодился на «Варшавке». Здесь встретил в училище из своего тех­ никума Молчанова Ивана Ивановича. Узнали друг друга.

Жизнь и ситуации занятий очень быстро менялись. Враг быстро продвигался к Смоленску. В училище создали особую группу из курсан­тов, награжденных орденами и медалями в финскую кампанию, на озере Хасан, на реке Халхин-Гол (с японцами), занимающие приличные долж­ ности в армии до училища. В состав сформированной группы вошли Со-лодов Миша, Костро Володя, Алексанов, Пушкарев, Тимошенко, Шаба­ нов Александр, Корнилов и я. Остальные фамилии, к сожалению, память не сохранила.

Сказывалась на фронте нехватка командного состава. Нас начали готовить очень и очень серьезно. Учеба была индивидуальной, особенно мне запомнился преподаватель по тактике. Так он был рад моим успехам и как он переживал за ошибки при стрельбе на полигонах. Полигоны бы­ли тактики гражданской войны, конница, пулеметы, отдельные орудия и пехота противника, а танков и авиации, кажется, не было, или варианты встречались редко в обстановке боя в постановке задач. Это чувствова­ лось с первых же дней войны. Тренажеры с электроподсветкой, имитаци­ей артвзрывов, все время было в действии.

Тренировались и в преодолении водных преград. Ежедневно с вышки 10 метров прыгали в воду с полной нагрузкой, только сапоги под­ вязаны ремнем к подмышкам и подпоясан ремень там же. С таким грузом (шинель в скатку, противогаз, винтовка, два подсумка с патронами, 2 гранаты) нужно было проплыть на «хорошо» 25 метров, на «отлично» -35м. Кто тонет, его вылавливают спасатели и проводят помощь утопаю­ щему.

Питание было отличным. Во время обеда играл Московский по­ казательный оркестр, он был эвакуирован из Москвы. В Москву перешел начальник нашего училища начальником противовоздушной обороны Москвы генерал-майор Журавлев, поступил новый без звания генерала со старыми знаками отличия.

В дивизионах был вывешен приказ организации новой группы с фамилиями курсантов. Новая наша группа была сформирована без согла­ сования и изо всех групп. Сразу же нас утром погрузили на теплоход и отправили в город Рязань.

В городе шум моторов, в воздухе мелькают новые наши двухфю- зеляжные самолеты-пикировщики, их выпускали в Рязани. Здание артил­лерийского училища очень солидное, желтого цвета, с колоннами внутри, где и поставили наши кровати. Режим жестокий. Перед окном у нас вы­гружают ежедневно раненых и помещают в соседнее здание. Напротив здание заняли польские офицеры, большинство из них были пожилые в польской форме, были и молодые. Среди них был и наш маршал Яру-зельский. Взаимоотношения с ними были очень хорошие.

Учеба шла исключительно напряженно. Преподаватели говорят, что нас пошлют доучиваться еще в г. Чкалов на летнабов в авиацию и артначев на корабли. Учимся до болей в затылке и шума в ушах. Система

пушка-гаубица 152 мм.

Вести из газет самые неутешительные. 4 июля 1941 года газеты писали: «Настал грозный час, когда все члены партии, партийные и не­ партийные большевики, должны понять всю глубину опасности, угро­жающей нашей стране, и немедленно отрешиться от благодушия, бес­печности, мирных настроений, пагубных в настоящее время, когда дело идет о жизни или смерти Советского государства».

15 сентября 1941 года в 2 часа ночи подняли нашу группу по тре­воге, выдали листки кадров, посадили за стол. Стали все заполнять лич­ный листок лейтенанта. Говорим: «Нет приказа». Начальник училища говорит: «Приказ будет к утру. Номер приказа проставят в штабе».

Пришел начальник училища, посмотрел, кто как заполняет свое личное дело. Через некоторое время меня спрашивает незнакомый ко­ мандир: «Мы решили оставить вас в училище. Нужно Ваше согласие». Я посмотрел, рядом заполняет личное дело секретарь партийного бюро училища Шабанов. Я его знал, сдавал ему партийные рекомендации на меня из 181 артиллерийского полка из Хабаровска, в кандидаты еще мой вопрос не рассматривался. Я ответил, что сейчас война, и я должен нахо­диться там, где труднее - на передовой. Он ушел. Мы заполняем авто­ биографии. Снова возвращается этот человек и снова предлагает остаться в училище. Я снова ответил: «Пойду на передовую».

 

92

93

Утром переобмундировали, только без шинелей и хлопчатобу­ мажное обмундирование, ремни курсантские с большой медной звездой, пилотки фуражек не дали, думали, что сразу на передовую. Пошли с Со­ лодовым, Пушкаревым по городу, с нами были трое польских, один по­жилой и 2 молодых. Они подали заявление сражаться против Гитлера, против нашей армии при освобождении Западной Украины не сопротив­лялись. Но своими рассуждениями нас удивили, что они будут сражаться за Польшу и что Польша очень хорошая страна. Хороший был Пильсут-ский. Тогда мы поняли, что это были из зажиточных семей. После войны я посмотрел на их деревни, жили они очень бедно.

Зашли в тир и начали стрелять по мишеням. Перестреляли у ста­ рика все игрушки, хозяин тира весь затрясся: «Товарищи, оставьте не­много». Мы отдали ему все сувениры, игрушки, безделушки, что настре­ ляли. На следующий день вся Рязань говорила, что снайперы выбили в тире все сувениры, хотя мы снайперами никогда не были.

Вечером с документами на Приволжский военный округ грузи­ лись в вагоны, в форме лейтенантов. Провожать приходили однокашники групп, девушки и поляки. Все выпускники были выпивши, некоторые впервые в жизни, с выпивкой было очень строго.

Приехали в г. Куйбышев, куда было эвакуировано ряд мини­ стерств из города Москвы. Город Куйбышев многолюден. Женщины с детьми мечутся в полном смысле, видимо, им куда-то нужно ехать, их не пропускают. Ребятишки плачут. Подходит одна женщина, купила 2 ма­ленькие булочки, ребятишки 4 человека плачут, она стоит с ними и сама плачет, а купить, видимо, нет денег. Подзывает меня, «нет ли денег 2 рубля», я говорю: «Снова нужно в очередь». Сходил, принес ей весь мой сухой паек. Какими глазами смотрели на меня ребятишки и с какой си­ лой начали жевать твердую колбасу и галеты!

Из Куйбышева нас направили в Ульяновск. Часть группы, види­мо, направили в Чкалов, а часть нас в Ульяновск. В Куйбышеве на при­стани, пока ждали пароход, стоял с мобилизованными пароход «Ок­ тябрьская революция», который запомнился на всю жизнь. Разных воз­растов волжские мужики, молодежь, пожилые, все выпивши, форма у некоторых не по размеру, у иных пилотки спускались на глаза. На берегу семьи вместе с детишками, подводы лошадей из деревень. Одеты жен­ щины по-праздничному. Вдруг на всей пристани раздался раздирающий

душу общий рев и крики. Пароход «Октябрьская революция» отчаливал от берега. Общий плач на берегу женщин, детей. Раздирающий плач мно­ гих мужчин, который мы никогда не слышали, стало тяжело. Рядом упа­ ла молодая женщина, мальчик кинулся к ней, начал поднимать ее, девоч­ки кинулись, поймали и закричали во весь голос. На пароходе муж кри­чит: «Маша, Маша!» Что-то кинул на берег из кармана, но вещь упала в воду, и зарыдал: «Что будет, что будет». Запомнилось на всю жизнь. Па­ роход отчалил; на палубе мелькали от взмахов пилотки, а на берегу сплошные звуки рыданий, как о покойниках. Пройдет время, и более по­ловины этих женщин не встретят своих мужей. Разлука была последней. Дети запомнят лица своих отцов в последний раз.

Пришел пароход. Капитан выделил для нас первый класс. Буфет. Денег мы получили много. Я получил за время назначения меня и по ставке заместителя командира батареи по политчасти, с какой поступил в училище.

Доехали до Ульяновска с приключениями. Володька Костро, Пушкарев, Александров получили замечания. Володя нашел землячку из Одессы, молоденькую девчушку и решил на ней жениться. Пока шло сватовство, приехали в Ульяновск, мы все вылезли с парохода, а она, ви­ димо, уехала до Астрахани.

В Ульяновске стоял Приволжский военный округ. Снова нас раз­ делили, дали нам назначение в город Балашов Саратовской области.

В группе запомнились Володя Костро, Пушкарев. Сахаров Миша. Кондратьев. Тимошенко, Черезов, Алексанов и еще кто-то, всего 8 чело­ век.

Из Ульяновска поехали на Балашов. На одной из станций (Руза­евка) вагон отцепили, соединили с вагоном морских командиров. Едут в свою часть с большими званиями. Здесь же Розенфельд. разговорились. Этот капитан тоже едет в город Балашов, он в хромовых начищенных сапогах. Предлагает сменить сапоги с Пушкаревым на хорошие новые яловые, на ногах у всех шпоры - блестящие новенькие. Пушкарев обме­нял сапоги (все его называли глупцом). Сидели 3 суток в товарном ваго­не на соломе, пели песни, особенно украинские.

Приехав в город Балашов, поместились в школе. Начальник шта­ба 911 артиллерийского полка 340 стрелковой дивизии Бобров - капитан - выстроил нас около школы. Бледный, высокий, в старой, видавшей ви-

 

94

95

ды шинели. Первым вывел меня. Сказал: «Будете командиром штабной батареи. Шабанова назначаю командиром 3-й батареи. Костро - коман­ диром взвода Управления дивизиона. Остальных - командирами взво­ дов».

Началась жизнь в школе. Спали повалом на соломе. Я как коман­ дир штабной батареи должен иметь взвод топоразведки, взвод полковой разведки, взвод связи, взвод комендантский, взвод хозяйственный. Утром рано я уходил к зданию комендатуры. Здесь на площади много было до­призывников и мобилизованных, вернувшихся из окружения бойцов. Первое требование мое было, каких категорий нужно людей набрать: связников, вычислителей, топографов, наводчиков, артмастеров, шофе­ ров.

Появились командиры дивизионов. Командира второго дивизио­ на, десантника по специальности, с тремя орденами Красного знамени времен гражданской войны, особенно все побаивались. Я на правах был с ними одинаков. На всех совещаниях был, часто мои предложения он ос­паривал. Помнится, такой случай. Лошади стали разбегаться, сбруи не дали, все ждали амуницию. Я предложил ездовым использовать шнур из плащпалатки, пока не придет амуниция, сказал, что мы в Хабаровске так делали. Тогда он выступает: «Вы еще скажите «дома». Дома у меня жена осталась с золотыми зубами. Но здесь на соломе сплю, получать лоша­ дей без сбруи не буду». Предложение мое принято, и одичавших лоша­дей в табуне стали приучать к повиновению.

В октябре приехал в полк из окружения полковник Репников. Сразу же стали набирать лошадей для артиллерии. В районе кирпичных сараев за г. Балашовым в низине было сгруппировано несколько разных табунов, начиная от калмыцких, кончая донскими, от брабансонов до владимирцев.

Для меня новая задача: сформировать лошадей для нашего полка. Репников смотрел уже отобранных. Для него отобрал шесть лошадей, для себя кобылицу донской породы под кличкой Малинка. Уставал страшно. Нужно было ответственно отобрать, без пороков конечностей, эмфиземы, побитостей, за все отвечал. Сейчас это было бы просто, в то время труд­ но.

Репников из своих шести лошадей оставил самых, на мой взгляд, костистых, горбоносых, некрасивых, но как они вели себя на фронте -

прелесть. Видимо, старые казацкие аборигены. Зато моя красавица Ма­ линка еще в Балашове внешними данными меня промахнула. Видимо, была из косяка необъезженная, с трудом я ее объездил на поле, хотя и роняла меня несколько раз. Моя умница была с характером.

Был такой случай. Против школы, где стоял полк, жила девушка с дедом. Я поставил к ней на квартиру лейтенанта Сергея Вовченко. Он был уже на финской войне, стройный, красивый, с медалью, и эта девуш­ ка купила билеты в кино, а это было сложно. Вечером к назначенному времени я оседлал свою Малинку, Вовченко другую, лошади все стояли в кирпичных сараях, и поехали в город. А в городе непролазная грязь, там чернозем, размешан как каша. Грязь в узком месте, меж столбиков про­ходной улицы канавы. С галопа моя лошадь как ухнется в полуметровую грязь, и через голову перевернулась. Я чувствую, всей головой и плечами влез в эту кашу. Вернулись и отмывали меня. Весь продрог, как говорит­ся, «до ниточки». Кино не состоялось. Девушку мобилизовали на окопы, так ее судьбу никто не знает. А с Вовченко мы встретились на встрече в г. Киеве в 1983 году в честь 40-летия освобождения г. Киева.

Кобылицу я сменял на жеребца донской породы под кличкой Ирак. Коричневый с белыми четырьмя ногами, на голове белая лысина. Высокий дончак. Жеребец не любил посадку, всплывал свечкой, в бою всегда вьюк порядочный на всаднике, поэтому не совсем было удобно.

В батарею принял Алексеева Александра Михайловича, руководителя цыганского ансамбля в Москве. Вспоминается такой случай. Вечер Алексеев вверху школы заиграл на гитаре. Командир полка полковник Репников поднялся, услыхав "чудо", верх и пошел плясать вприсядку. Пошли и другие. Получился веселый стихийно возникший вечер. Тогда только узнали, что это знаменитый в своем роде артист. Он был на 15 лет меня старше, но выглядел хорошо. Ходили с ним в парикмахерскую, в него влюбилась парикмахерша, говорит, как он рассказывал: «Вы, наверное, были очень красивы и Вас любили женщины». Он ответил: «Меня и сейчас любят». Из этой парикмахерской был призван в мою батарею заведующий со странной фамилией Бершен, который все время переда­ вал приветы ему и заказы, чтобы он ежедневно ходил бриться к ней. Он всегда спрашивал меня: «Как, командир, можно на час отлучиться?» Я ему разрешал. Затем я стал хлопотать об организации ансамбля в полку.

 

96

97

Но командование дивизии организовало ансамбль на уровне дивизии. Он организовал дивизионный ансамбль песни и пляски.

Работа была интересной. Принял двух летчиков из комендатуры городи, Савинкова и Барышевского. Из школы перешел с ними на квар­ тиру к Цацулиным на улицу железнодорожников. Подружился с ними при таких обстоятельствах. Был я дежурным по полку. Докладывают, что оба летчика отказались выгружать хлеб в столовую, и уже 4 буханки ис­ чезли. Я выскочил с обнаженным клинком, а закон военного времени был такой: командир применяет оружие за неповиновение. Они оба сразу вскочили и принялись за работу.

В батарее не хватало места для ночлега, поэтому и перешли все втроем к Цацулиным. Летчики оказались люди очень хорошие, но им хо­ телось, чтобы перевели их в авиаполк, а самолетов не было, и летчики использовались в сухопутных войсках. Стал с ними в хороших близких отношениях. Командиру полка дал рекомендацию на них хорошую. Ба­рышевского поставили заместителем начальника связи полка по радио. Савинков также работал при связи штаба.

Работа интересная, но все же тянет меня к огневикам. Подаю ра­порт о переводе меня в огневую батарею. Переезжаю от Цацулиных в кирпичный сарай, где стояли лошади и огневые батареи, правда, пушек еще не было. Мои лошади стояли напротив магазина, где торговала про­дуктами молодая девушка. Очень часто с ней разговаривали, все просила с меня фотографию. Пришлось ехать в город верхом и фотографировать­ся. Фотограф просил сфотографировать на моем Ираке, очень красивый был конь. Но я строго придерживался правил: нельзя фотографироваться в армии с оружием, снаряжением и техникой.

Коня нужно было бы все-таки сфотографировать. Его убило подо мной в районе Мелихово Калужской области. Добирался с разъезда пеш­ ком, остался мой верный конь на снегу, у дороги. Как хранил он меня, ночью боялся переступить с ноги на ногу, если я верхом и задремал, а это бывало на остановках в походах. Как кони привязываются к хозяину, по­жалуй, не преувеличу: бросай где угодно, он тебя никогда не бросит.

Всякие передвижения и работы велись по ночам, потому что в воздухе висели вражеские самолеты-корректировщики. Наших самолетов не было видно в первое время.

В районе магазина встретил батальонного ветврача Ануфриева или другого, оказался главный ветеринарный врач Малмыжской ветле­ чебницы. Хотели с ним встретиться, но время было очень серьезное, и встретиться не пришлось.

Какова обстановка на фронте. В октябре 1941 года враг перешел в наступление, началась операция немцев «Тайфун» 2 октября против войск Западного и резервного фронтов. Главная роль принадлежала тан­ ковой группе Гудериана.

Гудериан, 53 лет, выходец из прусских помещиков, являлся апо­ логетом теории молниеносной войны. Еще задолго до войны в герман­ских военных кругах он считался основным специалистом в области раз­ работки основ тактической и оперативного использования бронетанко­ вых войск. Его книга «Ахтунг панцырь» была учебником для фашист­ ских офицеров и генералов.

По операции «Тайфун» гитлеровцы намеревались окружить Мо­ скву двойным кольцом. Первое окружение и разгром советских войск они планировали в районе Брянска и Вязьмы. Второе окружение и захват Москвы они замышляли осуществить путем глубокого обхвата ее танко­ выми войсками с северо-запада через Клин и с юга через Тулу-Каширу с тем, чтобы замкнуть клещи в районе Ногинска.

5 октября на шоссе Орел-Тула были остановлены немецкие танки Гудериана. Гудериан потерял 150 бронемашин, 43 танка, 500 человек пе­ хоты.

Бои в районе Мценска сорвали расчеты врага с ходу ворваться в Тулу. Уже после войны Гудериан в своих воспоминаниях вынужден был признать, что именно южнее Мценска впервые обнаружилось превосход­ство советских танков Т-34. Он отмечал, что бои под Мценском подейст­вовали крайне отрицательно на кадровых фашистских офицеров, причем это была не физическая усталость, а душевное потрясение.

Однако в целом обстановка на западном стратегическом направ­ лении в первой половине 6 октября была исключительно тяжелой. В ре­зультате окружения противником значительных сил Западного фронта и резервного в районе Вязьмы и части Брянского фронта южнее Брянска столица оказалась под угрозой непосредственного удара. К моменту про­ рыва немецких танковых соединений через вяземский рубеж на всем пространстве вплоть до Можайской линии обороны не было войск, спо-

 

98

99

собных задержать наступление рвавшихся к Москве танковых групп про­ тивника.

50-я армия, отсеченная от основных сил Брянского фронта, с боями отходила на восток к Белеву и Туле. Наша 50-я армия генерал-лейтенанта Болдина завершила обход, организовала оборону на восточ­ном берегу Оки на участке от устья Упы до устья Снежеди. К этому вре­ мени сложилась угрожающая обстановка на правом фланге, который ока­зался открытым. Еще 12 октября противник овладел Калугой, а затем Та­русой и создал угрозу глубокого обхода Тулы с севера.

Наш 911-й гаубичный полк подняли по тревоге, очень неожидан­но, быстро. Началась суматоха с лошадьми. Сбруи еще не дали, были ко­ ни с седлами, уздечками, а артиллерийского снаряжения и упряжи не бы­ло. На вечер были билеты в театр, достали девушки, конечно, на наши деньги.

Много собралось народа. Зенитчики, командиры, выпускники зе­ нитного училища, прикомандированные в наш полк, из них поженились 4 человека. Жены и девушки собрались на проводы. Подходит знакомая девушка и говорит: «Уезжаете?». Я извинился и сказал: «В театр пойти не могу», передал ей 2 билета. Построил батарею и повел на станцию. Затем вспомнил, что все равно проводить ее не смогу, я был в то время еще и зам. ответственного секретаря комсомольского бюро полка, нужно раздать наглядную агитацию по вагонам, погрузить лошадей и личный состав. Девушка должна хорошо провести вечер. Вызвал своего друга летчика Поликарпа Барышевского. Дал ему адрес девушки и попросил его сходить с ней в театр и показать культуру советского командира, ду­ шу его, выправку, честь, совесть, «все, чем можешь показать свое досто­инство и мое доверие, еще раз извинись за меня. Служба есть служба, до утра мы не уедем. Утром доложишь, как провели вечер».

Дневальный своей батареи, рано утром я, проверив вагоны, по­ шел в почтовый вагон за газетами. Получив газеты, стал раздавать по ва­гонам. У одного вагона стоят с кинокамерой двое гражданских. Один из них черноватый, полный, крупный мужчина, зовет: «Мы Вас ждем». Подхожу ближе. «Садитесь, - говорит, - вот сюда». Я сел, тороплюсь. С ними комиссар полка Кривоносое, командир дивизиона Розенфельд, ко­миссар дивизиона Гайворон, Барышевский. Усадили в вагон и стали фо­тографировать в различных позах.

Ко мне подходит солидный гражданский человек и говорит: «Вы почему вчера с девушкой не пошли в театр?» Вопрос был неожиданный, я говорю: «Война есть война, приказ есть приказ. Нужно было руково­ дить погрузкой лошадей. Но я позаботился о ней, послал лейтенанта Ба­ рышевского. Он имел возможность быть в городе». Снова вопрос: «Это как получается? Девушка могла понять насмешкой, а затем мало ли что с ней могло произойти, военные есть военные». - «Этого, - отвечаю, - не могло случиться. Как раз послал такого человека, который мог показать культуру советского офицера». - Демонстративно: «Что такое советский офицер?» Подошли еще двое. Кривонос говорит: «Это из фотохроники ТАСС, а второго, черноватого, с кинокамерой, я не знаю». Кривонос хо­тел что-то сказать, но начали пересаживать для кинокамеры. Их уже фо­тографировали, видимо, до меня, в разных позах. Кривонос говорит, что «вид комбата не очень веселый», а второй говорит: «В руках газеты, ве­селиться нет причины». Сфотографировали с двух сторон и прямо. Лей­тенанта Корнилова, что стоит с вытянутой рукой, за ухо потянул Прота­сов. Корнилов заругался, но так и запечатленной осталась в деле эта фо­ тография. Сфотографированы были и девушки при сборе средств на бро­непоезд. Затем я пошел раздавать в вагоны свежие газеты, видимо, и это было запечатлено в кинокамере.

Через день Барышевский доложил мне, рассказал, как прошел ве­ чер, как девушка чувствовала свое величие, какое ей уделялось внима­ ние. Она только волновалась и стеснялась своих подруг, когда подруги узнали, что я командир и руководил погрузкой, послал своего подчинен­ ного. Стали все уважать Барышевского, он был на редкость красивый, стройный, имел уже стаж штурмового летчика, был на фронте, сгорел его самолет. В память о своем самолете носил в грудном кармане часы с 7-суточным заводом со светящимся циферблатом. Видимо, это дошло до политотдела.

Прошло после войны 20 лет. В 1962 году я увидал фотографию на витрине колхоза им. Ленина. Мое село входило в этот колхоз. Ранее эту фотографию прислали в Сельский Совет в 1950 или в 1955 годах. Мой земляк Ворожцов Кузьма звонит на работу: «Пришла фотография, где Вы сфотографированы в вагоне на фронте». Я ответил по телефону, что на фронте по железной дороге я никогда не ездил, ездил только на лошадях. Тогда они фотохронику, в том числе эту фотографию, вывесили на вит-

 

100

101

 

рину. Попав в руки, все встало в памяти. Но где эти товарищи, как их судьба, долгом встало, а если восстановить их судьбы. Русская земля ни­ когда не испытывала таких потрясений, как это грозное время. Враг топ­ тал на пути все, что было создано веками. Из вагона людей на фотогра­фии, а это, кажется, 70 человек грузилось, остались к 40-летию Победы я и один человек; рядом стоял Барышевский Поликарп Георгиевич, кото­ рый живет в Новосибирске. Неизвестна судьба и девушек. Лишь пионеры средней школы г. Балашова, где мы стояли, пишут теплые, родные пись­ма. Однополчане поддерживают связь.

Все же решил описать то страшное время.

К вечеру полк был готов к отправке на фронт без пушек и лично­ го оружия. У всех щемило сердце, особенно беспокоились фронтовики. Всегда в удобном случае говорили: «На войне каждый патрон может спа­сти жизнь», старались доказать, что нужны патроны и оружие. Неожи­ данно для всех поезд пошел по направлению на Казань, а не на Москву, за матчастью или орудиями и личным оружием.

Высадились на станции Канаш Чувашской АССР. Сразу же ко­лонной двинулись к деревне Большая Бахшиха. В селе уже много было эвакуированных ленинградцев, размещенных посемейно у колхозников. Я остановился вместе с лошадьми у старика Самсонова. Старик совер­ шенно слепой, видимо, потерял зрение еще до коллективизации. Зады в доме большие, ушло половина лошадей батареи. Жили в доме, кроме старика, сын (зав. райфо в Канаше) и невестка учительница, младшая дочь работала секретарем Райкома комсомола. Семья была очень друж­ ной. Старик Самсонов каждое утро осматривал, или, вернее, ощупывал все свое хозяйство, все ли лежит на месте: деревянная соха, плетеная бо­ рона, сани, лопаты, окучники, пилы, вилы, углы зданий. Ребята батареи все смеялись над этим. Приезжала дочка, видимо, только что окончила среднюю школу. Семья очень культурная, чистоплотная. К 40-летию Ве­ликой Отечественной войны они прислали письма.

Бывшая деревня Большая Бахшиха сейчас большое чувашское се­ ло, большой и богатой культуры, с 10-летней школой. Старик Самсонов ушел из жизни в возрасте около 100 лет, в 50-е годы. Младшая дочь ра­ботает, помнит меня. В мае 1985 года получил письмо от учащихся шко­лы Канаша, где она работала учительницей. У нее большая семья, кажет-

ся, 7 детей. Все дети получили образование, являются хорошими труже­ никами.

Кстати, колхозы были экономически сильнее в Чувашии, чем в Кировской области. Все было по-хозяйски прибрано. Земля чернозем, урожаи, видимо, очень высокие. Скот чистый, ухоженный, много рабо­ чих, народ работящий.

ПОЛУЧЕНИЕ ОРУДИЙ И ОРУЖИЯ

Возвратимся к тому времени. Осень была очень холодной. Выда­ли нам защитного цвета плащ-палатки, яловые сапоги, офицерские рем­ ни, командирам батарей наганы без кобуры, носили привязанными за шнурки за пазухой. Дали шинельки солдатские, петлицы полевые; серые шапки командирские, на востоке у нас были шлемы-«буденовки». Знаков отличия (кубиков) не было, поэтому вышивали сами белыми нитками кубики на петлицах, на рукавах различий не было. Командиры взводов отделений были без личного оружия и обмундированы еще хуже. Но все знали, что тяжело стране, что в боях довооружимся. Позднее выдали ря­довому составу карабины (винтовка с укороченным стволом).

Ленинградские девушки, пока не определенные на работы, шеф­ствовали над нами днем и ночью. Как-то вечером, возвращаясь с провер­ки лошадей, а проверял я их каждый вечер, встретилась девушка и по­просила проводить на квартиру. Ночь была темная, «хоть глаз выколи», как говорится. Я попросту сказал, что полчаса могу ей уделить, довел ее до дома, извинился и хотел идти обратно. Она начала умолять, чтоб ос­тался с часик или до утра, что она одна в комнате. Я согласился. Зашли в комнату, а там ее ждет в одном белье начальник штаба полка капитан Бобров. Девушка не растерялась и говорит, что «я с гостем, знакомь­тесь». Бобров отвечает: «Мы знакомы». А с ним уже была стычка по ра­порту о переходе меня из штабной батареи на огневую, он и говорить не хотел, он сам меня отобрал в Балашове, а затем я ушел от него к Розен- фельду, к капитану, с которым ехали в г. Балашов из Ульяновска. Гово­рит мне: «Готовьтесь в Казань для получения материальной части (ору­ дий) для полка». Я ответил: «Хорошо». Но утром командир полка Репни- ков отменил приказ, послал Беляева, сказал, что «Черезову нет времени разъезжать, нужно учить людей». После этого девушки все узнали об

 

102

103

этой встрече, а Бобров некоторое время был заметно обиженным. С де­вушкой этой я больше не встречался, не любил ветреных.

В середине октября на станцию пришли вагоны с 122 мм пушка­ми, на 2 батареи, в том числе и на меня. Остальные 76 мм пушки нового образца, усовершенствованные, их получили намного больше, чем 122 мм: 8 пушек 122 мм, а 40 - 76 мм. Привезли сбрую на лошадей, седла, уздечки, постромки, попоны, подковы, гвозди. Для личного состава все старое полевое обмундирование заменили полевой формой.

Питания не хватало. Зять Самсонова договорился с райкомом партии и выписал для нас хлебные карточки, в дополнение к военному пайку.

ПОДАРКИ ЧУВАШСКИХ ЖЕНЩИН

Жизнь изменилась. Девушки и женщины вязали носки, перчатки для нас. Мне связала невестка хозяина белые перчатки и белые носки. Настолько хорошие, как сейчас представляю, они много раз спасали от обморожения - сохранили мои ноги при 45° морозах, в яловых сапогах, эти носки добрых женщин. Сколько хотели мы чем-то отблагодарить их, деньгами, вещами, но ни одна женщина ничего не взяла.

Позднее, когда меня ранило в ногу, носки тоже сохранили от об­ морожения. Когда немцы сбросили с меня валенки и поставили в 40° мо­ роз на снег, какое-то время от мороза спасли носки. Валенок был разре­зан и залит кровью. Немцы побрезговали и бросили мне его обратно, ки­ нули и другой.

Поэтому цель была после войны найти этих женщин.

Я нашел и отблагодарил этих простых душевных и добрых жен­ щин другого, но братского народа нашей родины. Дети и внуки их каж­дый год пишут и желают мне здоровья и счастья.

ПОМОЩЬ ФРОНТУ

Люди трудились, не покладая рук, молотили зерно в гумнах, от­ правляли лошадей на фронт.

Мы занимали для учебы колхозный клуб со сценой, деревянными скамейками, стены - голые бревна. Напротив клуба подовая из кирпича,

сушилка в помещении, похожем на старую мельницу, где женщины су­ шили картошку для фронта. Осень была очень холодной, мы часто забе­ гали к ним погреть руки.

Работали женщины день и ночь в 2 смены по 12 часов смена. Ре­ зали картошку, раскладывали на горячий под сушилки, грузили в мешки и отправляли на станцию Канаш. У многих руки с мозолями, опухали от напряжения, но план выполняли, гордились этим. План был на каждый день. Спали там же, на сушилке.

Младший лейтенант Носач Петя влюбился в одну симпатичную учительницу, которая дала слово его ждать. Но уже в начале 1942 года Носача не стало. «Где-то во поле гнутся тополя на ту солдатскую моги­ лу», что часто с ним пели.

Вспоминается случай. Пришла мне очередь дежурить по полку. Время было час ночи, переполох у них. Спала смена после загрузки на сушку картофеля. Все разлеглись спать. Носач часто ходил к своей зна­ комой. Ночь была темная, света нет. Он знал, где обычно спит его знако­мая. Тихонько пристроился, а оказалось, с ними для присмотра была 75-летняя старушка. Она и подняла всех, кричит: «Шайтан, если я рожу ре­бенка, возьмешь меня замуж». Он растерялся, что «я с тобой ничего не делал». Девчонки смеются все во весь голос, а она: «Был, не был, откуда я знаю, возьмешь замуж, мужика у меня нет». Я его вытащил оттуда, а они ни в какую не отпускают его и все кричат: «Пусть дает ей слово, что на ней женится». На следующий день узнал весь полк и все село. Петя дня четыре не выходил на улицу. Пришла его девушка и сказала «не об­ ращать на них внимания».

СМЕНА КОМАНДИРОВ

К концу октября нас собрали в клуб на совещание командиров. Сидим, ждем, вдруг раздается команда: «Товарищи командиры». Это значит - всем встать. Заходит небольшой майор в старой шинельке, го­ ворит: «Если подчиненные не замечают командира, согласно устава пункта такого-то сам командир подает команду». Ничего не понимаем, стоим. Заходит полковник Репников, наш командир полка. Представляет майора Чапаева. Майор Чапаев начинает принимать полк. Показался не­ уравновешенным, злым, мы привыкли к полковнику Репникову, особен-

 

104

105

но любил я его за практику, точность, выправку. Его назначили коман­ дующим артиллерии 340 дивизии. Чапаев подходил к каждому и спраши­ вал, какие претензии к старому командиру, затем на площади около клу­ ба построили все батареи. По ритуалу устава так же новый командир полка обходил строй и спрашивал претензии к старому командиру. Пре­тензий больших не было. Все говорили в отношении личного оружия, кормежки лошадей.

Прошел слух, что принимает полк сын Чапаева, никто не знал, пока его не убило, что это был однофамилец. Полк считался Чапаевским.

МУСА ДЖАЛИЛЬ В БАТАРЕЕ

В батарее появился во взводе управления молодой человек с ум­ ными глазами. Военная форма была не совсем подогнана, как подгоняли ее до войны. Старшина докладывает, что в батарею дали крупного татар­ ского писателя. Я познакомился с ним: очень серьезный, на десяток лет старше меня.

Мне вспомнился из училища Королев, наш командир взвода. Провоевал 4 дня, и пришла похоронка.

Мы Джалиля не только не читали, но, к сожалению, не знали. Но раз крупный писатель, я пошел к комиссару Гайворонцу и затем к Кри-воносу и сказал, что за короткое время артиллериста, тем более в управ­лении, с приборами, очень трудно готовить, а на своей работе как писа­ тель (или к Алексееву, например, в ансамбль) пользы принесет больше.

Через некоторое время Муса Джалиль уехал в Москву. Встрети­ лись с ним в Двинском лагере в июне 1942 года во 2 блоке, где вместе жили в одном бараке до первого моего побега, о чем опишу позднее. Длительное время я не мог найти документы, его письма. Пребывание в Канаше нигде не числилось. Он у нас был, а в письмах его друзьям и же­не Канаш нигде не упоминался.

В последнем издании Мусы Джалиля выпуска 1984 года опубли­кованы 2 письма другу Кашшафу от 17 сентября 1941: «Сейчас мы нахо­ димся в городе Щегры Курской области. Тебе должно быть ясно, что на­ стоящая прифронтовая жизнь не так складна, как это мы представляли себе в гражданской обстановке (часто наблюдая в кино). Если раньше знал я только романтику этой жизни, то сейчас я испытал и увидел все в

грубой реальной обстановке. Все приходится испытывать!!! Но сила и решительность к победе день за днем растет». От 6 декабря 1941 года он пишет: «Дорогой мой Кашшаф. Письмо получил еще в Щиграх (сентябрь 1941 г.). Кружили, кружили, и вот вернулись в Мензелинок (ты позвони мне, этот город недалеко от Казани). Курсы мы уже закончили». Учеба на курсах обычно была 2 месяца, значит, Муса вернулся с прифронтовой Курской области, из артиллерии, он не хотел уходить, приехал в наш 911 артполк, после чего ездил в Москву, а затем учился где-то на политкур- сах Татарии. В наш полк он не пришел, т.к. в конце ноября мы выехали на фронт, а он ждал направления от Главного политического управления Советской армии.

10 января 1942 года он был проездом в Казани. Выехал из Казани 8 января. 18 января 1942 г. Муса в Москве. 28 февраля едет на фронт. 14 марта вступил в бой в составе 2-й ударной армии. 25 марта рекомендован на должность военкома батальона.

С 5 апреля 1942 года в действующей армии в редакции газеты -инструктор корреспондентов. Распорядок следующий: 5 дней на передо­вой, 2 дня в редакции. 3 июня 1942 года было следующее письмо: «У нас идут сейчас кругом бои. крепко деремся не на жизнь, а на смерть. Пред­стоят серьезные бои с опасным врагом». (Стихотворения № 190 Двине, № 147 Пташка, № 143 Воля, № 142 Лес, № 145 Ромашка). Вскоре ранен в плечо и попадает в плен. 25 августа 1944 фашисты отрубили Джалилю голову в Моабикской тюрьме в Берлине. Подробно опишу позднее.

ПАРАДОМ КОМАНДОВАТЬ ПРИКАЗАНО МНЕ

Идет учеба день и ночь, спим мало. Майор Чапаев все делает, чтобы учебу приблизить к боевым условиям.

Приказ 7 ноября 1941 года провести парад в поле между Б. Бах- шихой и Канашом, где принимают присягу и проходят маршем расчеты артиллерийские с орудиями на лошадях и верхом взвода управления. Па­ радом командовать полковник Репников приказал мне. Первое время я чувствовал себя скованно, а затем как услышал свой звонкий властный голов и четкое исполнение команды, все встало на свое место. Хорошо доложил полковнику. Голос я отработал еще в Хабаровске, будучи зам­политом, часто занимался строевой вместо старшины Афанасьева и лей-

 

106

107

тенанта Гончарова, у которых были слабые голоса. Подражал я капитану Войцеховскому из полковой школы. Он только окончил академию и очень четко и правильно подавал команду.

После прохождения парада прослушали выступление И.В. Ста­ лина по радио у репродуктора. Затем построенной колонной двинулись к площади села Большая Бахшиха. Здесь поставили орудия на стоянку. До вечера отдыхали. Пришли учительницы из школы, в т.ч. знакомая Пети Носача. Принесли какой-то стряпни, посидели. Вечером проверил посты, лошадей, квартиры личного состава.

Утром в 4 часа - тревога.

УЧЕНИЯ В ЛЕСУ

В полном боевом порядке выехали из села и направились через какие-то деревни к лесу; расстояние не менее 10-15 км. В дороге оказа­лось не все в порядке. Ездовые не всегда справлялись со своей парой «вороных», особенно под гору. Через десяток километров пути упряжки влились в свои обязанности, некоторые «умные» хорошие лошади не умели в лад вести восьмеркой, шестеркой. Позднее перешли на шестер­ки. Особенно не выдерживали повозки с боепитанием (снарядами).

Расчет не успевал за упряжкой с орудием. Потели лошади, потели люди, мороз 41°. Доехали до леса. Команда «Воздух». Рассредоточились по лесу, снег еще не глубокий. Заняли огневые позиции, начали рыть ро­ вики. Получилось хорошо по тому времени, а на фронте было бы без­ образие. Выбрали «точки наводки», какие-то вышестоящие деревья, даны были цели, отстрелялись, все было хорошо. К утру все начали мерзнуть, костер разжигать запрещено. Затем «отбой тревоги». Разложили костры, наварили еды из брикетов и чая. Любили брикеты из гороха с мясом. Следующий день тренировались - «танки слева», «танки справа». Копали ровики, сменяли огневые позиции. Пожалуй, эти учения многому научи­ли всех. Пушки обстреливались в первый раз, выявили, кто на что спосо­ бен.

К вечеру поехали обратно. Мерзнут ноги, спина, стали проситься на обогрев в дома какой-то деревни, почему-то никто не пустил. Ночью прибыли в Б. Бахшиху. Началась обучение с учетом результатов преды­ дущих стрельб.

ЗАНЯТИЯ С ЛИЧНЫМ СОСТАВОМ

Занятия проводил индивидуально, группами или отделениями. Перед каждым занятием инструктировал каждого командира. Грамотных было мало. Задачи на уровне высшей математики, особенно вариацион­ная статистика. Без этих знаний не может быть речи о взаимозаменяемо­сти. Сложные приборы, сложная работа на них. Младшие командиры Цацулин Володя, Рекечинский Наум готовили наводчиков. Я взялся сам готовить наводчика Валеева. Валеев очень способный, исполнительный, бывший работник Казанского мужского ателье. Наряду с учебой он пе­ решивал для командиров солдатские шинели, подстегивал ватин на грудь, делал плечики. До меня очередь не дошла, на фронт я выехал в солдатской шинели.

Занимался по 14-16 часов в сутки. Уставал, иногда получался шум в голове. Занимались все и уже не так как раньше стреляли из лич­ного оружия, изучали приборы, готовили данные для стрельбы, изучали пользование биноклем, отмечали на карте огневые позиции, цели, на­ блюдательные пункты, пользование хордомерной линейкой. Времени явно не хватало. Нужно было перековать лошадей, изучить новые при­цельные барабаны, рассчитанные для стрельбы по таблицам. Раньше по таблицам не стреляли.

Бывший помкомвзвода 2 огневого взвода старший сержант Реке­ чинский Наум Романович, работающий в городе Виннице областным прокурором, так описывает это время: «В жизни человека бывает так - проходят годы, десятилетия, и все буднично, однообразно. Но бывает, что несколько месяцев и даже несколько дней и даже мгновения остав­ ляют след в жизни на всю оставшуюся жизнь. Такими периодами бывает армейская жизнь, и особенно военное время». Красноармейцы отделения были в основном из разбитых частей в первые дни войны. Они малораз­говорчивые, ревниво занимались боевой подготовкой, отрабатывали ма­ шинальность приемов. Многие были из пехотных морских и авиацион­ных частей. Учили подготовку данных для стрельбы, первую помощь раненым. Мне как командиру батареи пришлось потрудиться обучению младших командиров и красноармейцев конной подготовке. Проходил все эти вопросы в 181 артполку в Хабаровске. То, что проходили 2 года,

 

108

109

нужно было пройти в 1-2 недели. Трудно, ох как трудно обучить город­ского парикмахера ездить в галоп на лошади, размахивая клинком, сру­ бить лозу, да в обе стороны. Он раньше видел лошадь только со стороны, не мог ни понукать ее, ни, тем более, остановить. Учить было некому, приходилось показывать самому. К этому времени ездить стали уверен­ней, особенно управлять, кормить, поить лошадей, отвинчивать и завин­чивать шипы. Парная практическая езда. Еще, пожалуй, труднее было обучить штыковому бою. У самого было до машинальности отработано, даже побаивались тренироваться в паре со мной. Научить было особенно трудно тех, кто мобилизован был перед войной, чем в период войны. Бы­ло очень трудно. День и ночь тренировались, были и срывы, когда друг друга задевали штыком карабина. Стрелять почти не тренировались.

Заместителем командира 1 дивизиона, где я служил, был Шейхт- ман Григорий, младший лейтенант запаса, главный агроном какого-то винного завода с Украины, тучный молодой мужчина лет 35. Заместитель по строевой части должен был проводить занятия, в том числе и по кон­ ной подготовке. Нужно было в одно из занятий отработать следующее: на ходу спрыгнуть с лошади через голову, срубив лозы клинком. Размах­нувшись клинком, Григорий срубил лозу и оба уха лошади, прыгая через голову лошади. Лошадь приподняла от боли голову и поддела его за больное причинное место в промежностях. Как он падал, трудно пред­ставить. Случай уникальный. Сломал себе правую ногу, ниже колена, с гипсом на ноге ходил проверять, как идет учеба личного состава диви­ зиона. На меня свалилась еще одна забота - конная подготовка дивизио­ на, больше вести было некому. Младшие командиры были люди силь­ ные.

Наум Романович Рекечинский вспоминает в своей автобиогра­ фии: «Я был командиром орудия и полкомвзвода 2 взвода 3 батареи 1 артдивизиона 911 артполка. Красноармейцы в моем взводе были из раз­ битых частей из Ростовской области. Это я помню, а фамилии не помню.

Когда нас в Канаше учили на курсах командиров орудий, я был прилежным слушателем. У меня было среднее образование, я даже учил­ ся на 1 курсе Харьковского института инженеров железнодорожного транспорта. В 1939 году всех призвали в армию, а меня в Симферополь­ское пехотное училище. Через 6 месяцев (из-за болезни уха) меня оста­ вили в училище в РБО (рота боевого обслуживания). Когда началась

война, мы были на обороне Крыма. Затем училище эвакуировали в Сара­ товскую область, в город Питерка или Петровское. В августе в Балашов в 911 артполк. Школу командиров орудия я в числе пяти окончил отлично и командир дивизии Мартиносян нас наградил полевой сумкой перед строем на плацу».

Мне очень хорошо помнится командир 2 орудия 2 огневого взво­да, очень принципиальный, деловой командир, который принимал боль­шое участие в обучении личного состава. Вспоминаю эту сумку, потому что даже у средних командиров сумок командирских не было, а он всегда был с полевой сумкой.

НАВОДЧИК ВАЛЕЕВ

Наводчик 1 орудия 1 огневого взвода Валеев - пожилой татарин, закройщик Казанского ателье; очень культурный, хорошо знал Залилова, Мусу Джалиля. Я дружил с ним, или, вернее, были с ним в хороших от­ношениях. Я знал, что он будет моей опорой в бою (пристрелку ведет первое орудие), поэтому я готовил Валеева сам, отдельно от всех. В лю­бое время дня и ночи он мог ко мне обращаться по любому вопросу. Та­ ких вопросов было много, он привязался к орудию и ко мне по- настоящему. Очень часто Валеев появлялся у орудия ночью, когда все спят, изучал репера и точки наводки при луне, в мертвый час, в личное время, в нарушение распорядка дня. Докладывали мне об этом. Но, ви­ димо, я чувствовал, что человек делает дело, всегда отвечал: «Сейчас война, и времени на подготовку не хватает». Это свободное время, глядя на него, стали использовать и другие наводчики.

Я полюбил его и не случайно причитающийся мне за разгром но­вогоднего праздника фашистских офицеров орден Ленина оформил на Валеева. Валеев погиб при выходе из окружения 17 февраля 1942 года.

ОТПРАВКА ПОСЫЛОК В ТУШКУ

У меня была первая двухлетняя отлучка от дома в армию. В Туш­ ке живут эвакуированные сестры с ребятами, которых я очень любил. Наконец, расстояние от Канаша до Тушки напрямую немного более сот­ ни километров, а поездом проехать до Вятских Полян несколько часов.

 

ПО

111

Такая тоска по родным местам - не знаю, что бы отдал, лишь бы увидеть дом, сад, родных. Со многими родными не было связи. Пишет хорошие патриотические письма отец, но это было редко, т.к. всегда писала пись­ма мать. Решил послать 2 посылки: яловые сапоги, зимние брюки, летние портянки и еще что-то по мелочи. Отец все это сохранил до 1945 года, сохранил и письма редакции «Дружные ребята», датированные 1928-1929 гг. 9-10-летнему мальчику. Посылки были запрещены. Начфин пол­ ка Герасимов помог их отправить. На душе легче стало.

Впереди война. А натура моя, где тяжелее и опаснее, туда и тя­ нет, туда и лезу. Это сохранилось и позднее. Остаться в живых наверняка никто не мыслил.

ПРОВОДЫ НА ФРОНТ

26 ноября 1941 года нас подняли по тревоге. Стали выдавать чис­тое новое белье, ватные брюки, полевые шинели, бекеши или стеганки- фуфайки, зимние шапки, подшлемники, рукавицы, патроны, гранаты, личное оружие, наган системы ТТ с двумя пачками патронов, только на­ чиная с командиров батарей, а командиры взводов личным оружием снабжены не были, на красноармейцев получили карабины с тремя обой­мами патронов. Получили противотанковые гранаты и «лимонки». Про­водить приехали Канашский райком комсомола, учителя Б.Бахшихской школы. Зять Самсонова, зав. райфо, колхозники, эвакуированные ленин­градцы. Погрузили матчасть, лошадей, повозки. Закрепили их в вагонах. Также мне помог опыт Дальнего Востока, когда выезжали на соревнова­ ния в Благовещенск, там одним из условий соревнования было перевозка батареи на железнодорожном транспорте. Многие приходили с других дивизионов и учились, как закрепить орудия на платформе, повозку, ящики со снарядами, лошадей. Погрузка овса, сена, сбруи, снаряжения, а мы в Благовещенске погружались и разгружались не на перрон, в поле, так же в Белокаменке у Мухина.

На станции Канаш смотрели все, куда пойдет поезд, многие про­ вожающие плакали, особенно девушки. Поезд пошел на Москву. Всем стало ясно, требует обстановка срочно на фронт. Первая воздушная тре­ вога в районе Каширы. Ощущение новое, несвойственное учениям. Поезд остановился. Гром зениток в небе, прожекторные полосы, даже увидали

первый немецкий «хенкель». После отбоя двинулись через какие-то заво­ ды с пожарами, видны воронки от бомб. Непривычная картина. Целый день двигались понемногу по пригороду и городу Москве. Кое-где, ви­ димо, самолеты прорвались и сбросили бомбы.

Остановились севернее станции Химки. Выгрузка предстояла не на лптформу, а на насыпь. Здесь самое страшное было вывести лошадей. Скатили по мосткам из досок материальную часть (орудия) повозки, сна­ ряды. Лошадей сгружали по моему методу. Снимали дверь, спускали второй конец на насыпь, а первый крючком закрепляли за вагон. 6 чело­век красноармейцев на 1 вагон лошадей с вожжами, по 3 человека на конце. Зацепляли упирающуюся лошадь на поводу одного красноармей­ца за бедренную часть. Рывком 6 человек выталкивали лошадь по склону. Выгрузка одной лошади составляла не более 2-3 минут.

Слева грянули выстрелы. Загудела тревога. Невдалеке ударили с резким звуком пушки, похоже на Амурские мониторы (там они стреляли спаренно). Мы не стреляли, не успели. Это прорвались немецкие танки по льду канала Москва-Волга. 28 ноября с наступлением ночи противник по льду переправился через канал, захватил мост и несколько деревень. Ставка потребовала Москву, плацдарм врага. Приказ выполнен. Это было самое близкое место от Москвы.

В своем письме Рекечинский пишет: «Борис Григорьевич! Вы должны помнить, как нас стали выгружать, вернее, сами стали выгру­жаться севернее Химок - уже лошадей и матчасть выгрузили. Из трех­ этажного дома около места выгрузки полетели ракеты - сигналы лазут­ чиков. Мы тут же стали обратно погружаться с те же вагоны и уехали, не зная, куда везут. Помню Москву из вагона. Ежи из рельсов на улицах».

Действительно, обстановка была хуже некуда. Враг в нескольких километрах от Москвы. Трамваи тянут по улице рельсы, у домов их ре­ жут электросваркой, сваривают ежи против танков. Автомашины их уво­ зят в укрепленную зону, нет артиллерии, нет солдат, мужчины и женщи­ ны тысячи, а может, десятки тысяч роют противотанковые рвы глубиной не менее 5-6 метров, в 4 перекидки. Нижний кидает землю вверх, второй еще выше с заступа перекидывает, следующий к следующему. Кидали и день, и ночь. Пролетают самолеты, бросают листовки. За городом встре­ тился эшелон с тяжелоранеными, он был под бомбежкой, весь персонал

 

112

из

до предела измученный. На вопросы не отвечают, люди в вагонах сто­ нут. ..

НА СТАНЦИИ ЯСНОГОРСК (ЛАПТЕВО)

Разбитые пути, вздыбленные рельсы железной дороги. На плат­форме куски человеческих тел. белые тряпки белья. Мелкий осиновый лесок подстрижен войной, а стволики превратились в белую щепу. Впе­ реди сгоревшие вагоны с трупным запахом. Кое-где идет пар или дымок. Впереди накрененный водонапорный кран паровозов. Башня разрушена. Бой проходил где-то очень недавно. Началось новое наступление немцев. Снова грохот канонады танков приближался к станции. Снаряды падали в расположение нашей части. Других частей на станции нет, нет и желез­ нодорожников.

Железная дорога Тула-Москва и шоссе были отрезаны. Кузница оружия для обороны Москвы была совершенно отрезана.

Еще 12 ноября гитлеровское командование ставило задачу овла­деть Горьким и отрезать Москву от тыла. 13 ноября 1941 года в городе Орше на совещании командующих армий Гитлер объявил о своем реше­нии любой ценой взять Москву. 24 ноября задача генерала Гудериана была изменена. Вместо наступления на Горький было приказано уничто­жить советские войска в районе Тулы и овладеть городом (Военно-исторический журнал № 3, стр. 79). Если раньше Гудериан продвигался в среднем 40 км в сутки, то сейчас, благодаря упорному сопротивлению защитников Москвы, темпы его снижены до 5 километров в стуки, но танки все же ползут, значит, необходимо удесятерить стойкость защит­ников Москвы (передовая «Правды» от 27 ноября 1941 года).

Разгрузка шла тем же темпом, как и в Москве. За считанные ми­нуты разгрузили орудия, лошадей. Снаряды падали в лес и на станцию. Под огнем не потеряли ни одной лошади, ни одного человека. Орудия сразу развернули у дороги, где должны пройти танки противника. Лоша­ ди замаскированы в болоте кустами ивняка. Несколько снарядов попали в вагон с овсом. Овес веером разлетелся во все стороны. Лошади полка остались без фуража.

Танки противника к станции не прошли. Вечером началась пурга, ударил мороз. Лошади еще не обстреляны, плохо переносят запах крови,

фыркают, боятся визжащих снарядов. Построились в боевую колонну. Шли лесом, к утру зашли в село, откуда только что выбили немцев. Мо­лодые женщины и девушки встречали с ведрами воды, поили нас и ло­ шадей.

Одна из девушек прижалась щекой к моей ноге со шпорами. Я говорю: «Что Вы делаете, обморозите щеку». Она отвечает: «Оставлю память о сегодняшнем дне». Я покраснел. Рядом на вороном коне ехал на пару комиссар батареи Грушанин: «Запомни, комбат, эти слова на всю жизнь». Я их запомнил, а в этом селе побывать больше не пришлось. Ко­миссар батареи политрук Грушанин в феврале 1942 года пропал без вести на шоссе Москва-Варшава.

Из деревни выехали на красивую дорогу, большой колонной, не­ сколько километров. Сбросили немцы с большой высоты листовки с при­ зывом бросать борьбу, что армия обречена, с фотографией - сын Сталина Яков и сын Молотова за столом, на столе стоят вазы с фруктами, с ними сидит наглого взгляда немец, а они в очень печальном виде. Мы бойцам разъясняли, что это фальшивка. У меня выбили в дороге второе орудие 2 взвода лейтенанта Сыромятникова, пока ездил к майору Чапаеву. При­ шлось на полном галопе возвращаться. Он стоит и плачет, никто его не пускает в свою колонну. Быстро по обочине в галоп догнали свою бата­ рею и вместе с комиссаром нас засняли на кинопленку, этот момент мельком показали в киноэпопее «Подвиг», 2 серия, к 40-летию Великой отечественной войны.

К вечеру колонна вошла в хвойный перелесок, дула сильная по­ земка с ветром, двигаемся лесом. Впереди идет страшный бой. Сплош­ные разрывы, стрельба, пулеметные очереди. Выехали на дорогу, по ко­торой подвода за подводой везут раненых красноармейцев. Некоторые кричат, некоторые стонут, некоторые лежат недвижимые по 3-4 на санях.

Припоминается такой случай. На одном из саней приподнимется красноармеец: «Братцы, поторопитесь, у нас, наверное, никого в роте не осталось. Братья, поторопитесь к станции Ревякино. Торопитесь, гибнут люди, все гибнут». До станции было более 10 километров. Через полчаса стрельба стихла, противник захватил деревню Крюково между станцией Ревякино и селом Руднево. Наша задача была задержать противника в районе Руднево. Полк рассредоточился на большом фронте в танкоопас­ных местах (примерно фронтом на 15 км). Перед этим ночь простояли в

 

114

115

деревне Мелиховка, орудия стояли в молотильном гумне, где я покрасил пушки известью в белый цвет. Но мороз стоял -40°, и известка пластами отваливалась. Танки немцев на этом месте не пошли, дошли до места ог­невой позиции третьей батареи. На опушке смешанного леса (ивы, бере­зы, ельника), где расположилась 3 батарея, в 2 км от противника, почти на прямой наводке, до утра с противоположной стороны нас обстреливал пулемет трассирующими пулями, изредка миномет. Наши солдаты рыли ровики, щели, маскировали орудия ветками ивы. Раздавали патроны, ав­томатов многие набрали от убитых, а их лежало уже с предыдущего дня много.

Рано утром часа в 4 первым пристрелку начал я в дивизии и пер­вый получил ответный огонь, снаряды рвались в распоряжении огневой позиции. Падали на землю красноармейцы от визга мин, и снова грызли «свинцовую» землю. К моменту стрельбы ровики были вырыты. Привез­ли завтрак - как свинец застывшие на морозе -43° буханки хлеба, пше­ничную водку по 5 человек на бутылку и гороховой похлебки (вагон с продовольствием тоже был разбит артиллерией противника). Ждали лич­ное оружие и валенки с полушубками, но их не было. Люди были голод­ ны, почти сутки на таком морозе были или в движении или рыли огне­ вую позицию.

Землю грызли только топором и киркой, посменно, отламывая мелкие кусочки почвы. К рассвету 6 декабря ровики были готовы. Замас­ кировали кустами батарею. Наблюдательный пункт был оборудован на елке, где были командир дивизиона капитан Розенфельд (позднее погиб 15 апреля 1942 г.), старший политрук, комиссар дивизиона Гайворон Ни­колай Федорович (погиб на высоте 186.1 10.2.42 г.), начальник штаба ди­визиона Шабанов Александр. Разрывами снарядов связь прервана, при­шлось команду передавать голосам через командира взвода управления лейтенанта Никитина Алексея Дмитриевича. Под огнем противника Алексей Дмитриевич передавал команды командира батареи с НП на ба­ тарею командирам взводов. При этом проявил героизм и отвагу. Немцы по батарее били прямой наводкой из леса с правой стороны батареи на расстоянии двух километров. Но хорошо закопанная батарея тоже время от времени била и по батарее противника после поражения огневых то­чек противника, задерживающих продвижение нашей пехоты к Рудневу.

Мерзнут ноги в яловых сапогах со шпорами, мерзнут руки, хотя я в крагах, подаренных летчиком Поликарпом Георгиевичем Барышев- ским, и носки на ногах, связанные чувашской девушкой в Б.Бахшихе...

На колокольне церкви был наблюдательный пункт противника. Корректировал огонь по логу слева от ст. Руднево, где были сосредото­чены наши пехотные подразделения и минометные ракеты. Непосредст­венно перед атакой на село в 50-200 м от села. Наши несли большие по­тери. Мне все сверху видно, но сбить каланчу не могу. 2 раза открывал беглый огонь, не выдержал, прыгнул с дерева и побежал сам к первому-орудию. Конечно, с разрешения Розенфельда. Внизу стояли полковник Репников - командующий артиллерии дивизии.

Командирами взводов были хорошие люди, но мало было прак­ тики вести бой в экстремальных условиях, когда все же не то, как учи­лись, как предполагалось вести бой. Командиром первого огневого взво­ да был Носач Петр, младший лейтенант авиации - десантник, принимав­ший участие в боях. Командиром второго огневого взвода был бывший учитель, младший лейтенант Суромятников. Сильными были командиры орудий. Подбежав к командиру 2-го огневого взвода, хотел указать пря­мую наводку на правый угол колокольни, откуда непрерывно строчили 2 пулемета. В это время над головой завизжал снаряд. Помню, что упал я около ровика. Первое, что заметил: на ивовом кусте розовые капли, бело-розовые и на котелках, которые висели на кусте, ничего не пойму, меня трясут красноармейцы. Оглянулся - лежит около меня человек с ото­ рванной головой по нижней челюсти, а мозги его разбрызнуты по котел­кам и кусту. Спрашиваю: «Кто?» - «Суромятников». Невдалеке лежит окровавленный Рекечинский Наум Романович и еще два человека, ранее убитых из расчета. Впереди батареи на снегу чернеют еще несколько че­ ловек.

Справа по шоссе танки противника навалились на батарею моего друга Солодова Михаила. Шел сильный бой. Раненых Рекечинского и других положили в подводы из-под снарядов и отправили в сторону Лап­ теве, но за день дорога была перерезана противником, и они чудом объ­ ездом добрались до ст. Лаптева. Из воспоминаний первого сильного боя 5 декабря 1941 года Рекечинского Наума Романовича: «Помню Москву, ежи из рельсов на улицах, выгрузка, поход в пургу и мороз к опушке леса под Руднево. Запомнились листовки накануне. Я был человеком полити-

 

116

117

чески активным, эти листовки читал красноармейцам, основная масса которых была малограмотная. По природе я не храбрый, но и не трус. Если в начале войны, когда в ночное время по время поиска заброшен­ных в Симферополе диверсантов в теле ощущалась дрожь, так как не знаешь, с какой стороны диверсант может оказаться, то под Руднево не страх, а холод и даже недоедание одолевало. Откровенно говоря - а ведь нам было только по 19-20 лет - не боялись смерти, хотя видели трупы, замершие трупы немолодых солдат, лежащие впереди наших орудий. Ва­лялись вещмешки, в которых были сухие пайки и крупы. Из снега и кру­пы варили каши. Привезенный на батарею хлеб только пилой пилили.

Успокаивал я красноармейцев, как мог (а они мне в отцы годи­ лись). Накануне первого боя ночью со стороны Руднева летели раскален­ ные снаряды. Страха не было. И вот 6 декабря трескучий мороз -35-40°. Пальцы прилипают к металлу орудия. В рукавицах точно не наведешь на цель. После наводки проверяешь, не обморозил ли пальцы. По Вашей команде с дерева летели снаряды, то осколочными, то шрапнелью. Вы точно видели цель, только Вам одному известно было, куда бить. Как-то после того, как я проверил наводку и еще не дал команду тому, кто сидел в щели у орудия и держал шнур, наводчик дернул, и меня отбросило на лафет, а затем ощутил во рту кровь - это обе щеки изнутри оказались ра­зорванными, так с рубцами и остался. Снаряды немцев летят по опушке леса, где люди гибнут и лошади. Затем прямое попадание. Убит младший лейтенант Сыромятников и несколько красноармейцев. Все они были со мною. Сыромятников все время сидел в щели. Может быть, и не стоило об этом говорить, только он вышел из нее, осколок снаряда нашел его. До сих пор крик красноармейца, полного мужчины, когда осколком оторва­ ло то место, чем мужчина отличается от женщины. К концу дня меня снова ранило. Поднял руку для подачи команды «Огонь» и почувствовал ожог и обильную кровь из валенка.

Положили меня и еще красноармейцев в сани и повезли. К сча­стью, по пути встретился красноармеец и сказал, что там немцы. Попали в Лаптеве в какое-то общественное здание, там был медсанбат. В мед­ санбате навалом раненые, буквально навалом. Ночью вывезли в Серпу­ хов, затем в Москву. Пошли госпитали - Москва, Владимир (там и ране­ние, и обморожение, ноги и обе руки обморожены). Затем Пермь. Доро­ гой Борис Григорьевич! Я очень хорошо помню не то в декабре, не то в

начале 1942 года в центральной газете (не помню, в какой) было большое фото, которое запечатлело нашу батарею в селе Руднево после освобож­дения. Может быть, в Кирове имеется архив газет тех лет, ну, а в Москве в библиотеке им. Ленина - это наверняка».

ДЕКАБРЬ 1941 ГОДА ВЗЯТИЕ РАЙОННОГО СЕЛА РУДНЕВО

5 декабря противник ввел подкрепление. Танки пошли на бата­рею Солодова Михаила, однокурсника Рязанского артучилища, и вторая группа танков на батарею однокурсника Тимошенко Ивана Ефимовича. Атаки противника были отбиты. Освободилась дорога. Мы торжественно похоронили в одном из ровиков младшего лейтенанта Сыромятникова и несколько бойцов. Некоторые предлагали артиллерийский залп, но сна­ ряды могли расходовать только с разрешения командира дивизиона. Залп дали из автоматов, которыми батарея вооружилась за счет убитых немцев и наших автоматчиков.

Только вышел из расположения батарей посмотреть, сколько ос­ талось лошадей, смотрю, стоит жеребец гнедой масти. Видать, был где-то холеным производителем. Волнистая черная грива, одну переднюю ногу по колено оторвало. Коснулся я гривы, у него текут слезы. Защемило сердце, так он у меня остался на всю жизнь в памяти. Упал снаряд, меня отбросило. Красноармейцы подняли рубашку и смотрят на грудь под сердце. Кровь на рубашке, а раны нет. Видимо, очень мелкий осколок прошел в легкие или в районе поджелудочной железы. Был мороз -40°. Быстро осмотрелся. Конь лежал, убитый черногривый конь.

Батарея быстро снялась на новую позицию. Позиция была изрыта снарядами прямой наводки врага. В ночь снова переехали на старое ме­ сто огневой позиции батареи, все орудия перевели на старое место. Не хватает людей в расчетах, нет командира огневого взвода, лошадей в уп­ряжке вместо четырех пар по две пары. Организовали круговой обстрел. Пункт наблюдательный там же, на дереве. Мне пришлось быть в основ­ ном на батарее. Связь с командиром дивизиона и цепочку передачи орга­низовали командир взвода управления лейтенант Никитин Алексей Дмитриевич и командир отделения разведки Цацулин Владимир. До это-

 

118

119

го всю ночь просидели с комиссаром Грушаниным. Думали, как расста­ вить силы, чем пополнить, что было хорошо, где были допущены ошиб­ки. Много было еще детства, искали причины, как мог нащупать немец батарею (были на опушке леса, а она на карте с координатами нанесена, нужно было это учитывать).

Сам на огневой позиции, немного шум в ушах, не всегда успевал с командой «огонь» открывать рот. Стреляю по огневым точкам против­ ника. Канонаду открыли под утро орудия РД, как их называли, затем «Катюшей».

Огненные языки в небе, огонь смешался в канонаду. Огонь со всех сторон, горит все, что может и не может. Пришли наши танки.

Пришло время наступления, 7 декабря 1941 года. Я снова бью по ожившим пулеметам на колокольне церкви. Сам взял наводку орудия на колокольню. Сделал три выстрела прямой наводкой, замолчали огневые точки, но колокольня стоит. Пехота с криком «Ура» поднялась в сле­ дующую атаку и заняла окраину села.

В 10 часов утра по телефону приказ командира полка майора Ча­паева снять артиллерию и направить за пехотными частями.

Едем по вспаханному снарядами, шинами, гусеницами танков по­ лю. Груды убитых. Видимо, раненые в пурге или на морозе группами сползали и замерзали, особенно в логу, который слева от села Руднево. Черные точки вдали. Сколько их, никто не знает, все они надеялись на победу, вчера писали родным, знакомым. Обескровленные белые лица расчетов минометов, наших расчетов, автоматчики фашистов. Видимо, был штыковой ночной бой, несколько атак до самой церкви по всему ло­ гу.

По официальным данным, здесь легло советских воинов, в миг смертельной опасности нашей родины отдали самое дорогое - жизнь -8000 человек. Но жизнь их отдана родине не зря. Не меньшее количество убито и фашистов. Черные точки вряд ли кто считал, не было времени, метель замела их.

Вспомнишь, как все мы мечтали о победе, писали домой письма, и надевали только свежее белье перед боем, завещания командиров своей должности, настораживало, что кого-то завтра не будет в наших рядах.

Вспомнил Куликовскую битву 1380 года. Русских воинов похо­ронено было тогда 1300 человек с небольшим, а здесь одно село - и 8000 человек.

Руднево завалено грудами наших винтовок, видимо, был склад. Сгорел клуб с нашими ранеными, пленными красноармейцами. Село в основном сгорело. Кругом дымилось, торчали трубы домов. Населения осталось немного, отдельные люди, большинство сгорели в подвалах или убиты немцами. Один старичок рассказал, как жгли раненых красноар­мейцев в клубе, как карабкались танки на гору, как били мои пушки по горе. На душе стало легче, что все снаряды попали в дело. Пошел в ло­ жок, полный мертвых тел, затем полез на церковь. Снаряды рвались там, кирпичи поцарапаны и облиты как белым молоком. Вверху на колоколь­не стоит стереотруба, рядом лежит убитый молодой немец, в петлице ленточка железного креста. За столбами два ручных пулемета и три фа­шиста, прошитых осколками. Спустился вниз, посмотрел груду обгоре­ лых наших винтовок, наверное, не одна тысяча. Подошел к своей бата­ рее. Там меня ждали фотографироваться из центральной газеты. Сфото­ графировали.

Полк подтянулся к селу (другие батареи подошли позднее). Стали оформлять награждение. Все это новое. Я отказался, говорю: «Мне дан был приказ сбить церковь, а это не получилось». (Вспомнил И. Сталина, который отказывался от наград). Говорю, что надо наградить Солодова, командира первой батареи, он настрелял много танков, а «Ваши танки вон там, в ложбине, выше пруда». И действительно, сколько там наворо­чено было их - десятки танков, автомашин. Были оформлены и получили награды орден «Красной звезды» 1 батарея (Солодов) и 2 дивизии Ти­ мошенко Иван Ефимович медаль «За отвагу».

За Рудневым большой пруд. Плотина была проезжей дорогой на другую сторону речки. Через небольшую площадку поднималась высокая лесистая гора. Вековые сосны стояли с ободранной осколками снарядов и тросами лебедок (для подъема автомашин и танков) корой. Меткие сна­ ряды моей батареи настигали их, они сваливались и горели у подножия горы, а было их ой-ой-ой сколько. Гудериан, немецкий танковый бог, по­ терял их тут сполна, даже вверху уже вытащены лебедками были побиты, со спущенными пушками, как растопыренные курицы после купания в мазуте, стояли рыло в рыло.

 

120

121

Конная дорога было, неплохой. Видимо, у Гудериана были и ло­ шади. Вверху набиты полные повозки и лежат трупы крупных бесхво­стых бельгийских тяжеловозов, по экстерьеру напоминающих француз­ских першеронов. Масть серая в яблоках. Так как с питанием было пло­хо, многие старшины нарубили жирного мяса от этих трупов убитых ло­ шадей. К повозкам подходить запрещали.

Однако через километр сзади идущие солдаты (кажется, из 2-го дивизиона) подошли к повозке и взорвались. Это было объявлено по связным всему полку. Больше к повозкам не подходили. Прошли не­ сколько километров, и из леса справа ударили по моей батарее мины ми­ нометов крупного калибра, мины рвались со всех сторон, но, как говорят артиллеристы, «бог миловал», ни одного человека не убило и не ранило.

Через некоторое время встретили плененных минометчиков. Их взяли в лесу вместе с минометом, поставили в конце села на обочину до­ роги, колонна наших артиллеристов и пехотинцев с ненавистью смотрела на этих нахального вида людей.

Пройдя деревню, мы с комиссаром Грушаниным ехали впереди колонны батареи. Батарея была почему-то впереди и сейчас, видимо, те, которые первые прибыли в Руднево, так и остались здесь. Лошадей в ба­тарее недоставало на одну треть. Мы с комиссаром поехали в конец ко­лонны, а она длиной была 350-400 метров, дистанции соблюдались. Впе­ реди колонны раздался взрыв. Дорога была заминирована противотанко­выми минами. 4 лошади орудийной упряжки младшего лейтенанта Носа­ ча Петра лежали на дороге с развороченными внутренними органами, текла на дорогу кровь. Всадники были покалечены, один из них, волной снесенный с лошади, сидел около колеса орудия, как живой, весь опа­ленный и изрешеченный осколками. Он был мертв, трое других тяжело раненые, их пришлось перевязывать санинструктору Наумову и отвезти в ближайший госпиталь. Все стали понимать, что война для нас только на­ чинается, опасность на каждом шагу.

В ночь на 8 декабря гитлеровцы предприняли еще одну попытку захватить Тулу, на этот раз с запада, рассчитывая ворваться в город и рассечь тульскую группировку на две половины. 7 декабря колонна от­борных фашистских головорезов начала психическую атаку на западную окраину города. Чтобы ввести в заблуждение советские войска, гитле­ ровцы направили к нашему переднему краю правее и левее старокалуж-

ского шоссе около сотни автоматчиков. В это время основные силы врага в полной темноте шли прямо по шоссе на боевые порядки защитников города. Однако завоевателей в это время встретили бдительные защитни­ки. Ефрейтор Баранов обнаружил немцев. Осветили их прожекторами и прямой наводкой расстреливали бегущих немцев. Наша артиллерия и «Катюши» расстреливали их на поле в стороне от шоссе.

К вечеру 8 декабря расквартировалась наша батарея на окраине Тулы в районе винного завода. Вечером пришлось запретить пить вино. Местные жители столько набрали вина, что без конца приносили чет­ вертными бидонами и в кастрюлях смородинный сок с градусами. Госте­приимные семьи рабочих угощали, чем могли, но напиться я никому не дал. Такой порядок пригодился и в дальнейшем.

Утром поехали дальше. Предстояло освобождение Алексина, не­ большого районного городка на берегу реки Оки. Река здесь не особенно широкая.

Для нас, артиллеристов, при наступлении несколько легче, чем пехоте. Отстрелялись - и вперед за пехотой. Но трудности другие. Так было и здесь. Стреляли по пехоте противника, автомашинам, танкам. Пе­хота вошла в город. Нам дан приказ снять с места огневую позицию и передислоцироваться в город.

Нам казалось, что на Оке был уже надежный по толщине лед. Но, при подъезде к противоположному берегу, на расстоянии 100-150 мет­ров, провалилась первая упряжка с орудием. Батарея пошла дальше. Лед трещал. Я с комиссаром Грушаниным быстро подскакал на своем свире­пом Ираке, но подойти к орудию было невозможно. Лошади, спутанные постромками, барахтались в разбитом льду, головами опираясь на льди­ны. Подбросили им плетеные лапы на лед, подцепили за удила клепами вожжей. Остальные отделения, перебравшись на другую сторону, оста­вили по человеку на отделение, которые бегом бежали с подручными средствами - бревнами, досками, веревками, топорами - к провалившей­ ся упряжке. Пушка окончательно начала проваливаться, стволами висела на поперечной жерди. В то время утопить пушку - «не приведи бог», сразу попадешь под трибунал. Лошадь первую подцепили багром за шею. за уздечку выволокли на лед, отцепили постромки. Через некоторое время она встала. Вытащили остальных пять лошадей, все поднялись. Пушка висела на стволе, и передок удержался на жердях. Можно выка-

 

122

123

тить только обратно. Мороз приковывает варежки, сырые ноги, не гнутся сапоги. Река глубокая. Время под вечер.

Подбегаю и берусь сам за жердь. Скомандовал: «Два человека ко мне и три за другой конец!» Получилось невероятное - пушка приподня­лась. Остальные за вожжи толкнули вперед и выкатили пушку на лед. У самого берега снова попали в воронку от снаряда, и снова я был под стволом. Сколько было силы, пушку выкатили на берег. Резвая шестерка лошадей на галопе подняла в гору на первую улицу города Алексина. Расторопный, умный и образованный старшина подготовил уже стоянку батареи. Нас с Грушаниным поставили на квартире учителей. В квартире жили два учителя, муж с женой, и еще старшая сестра жены, пожилая тучная женщина. Встретили нас очень приветливо. Ноги отяжелели, еле сняли сапоги, пришла усталость. Завалился на мягкий диван, обитый ко­ ричневым бархатом. Старшина принес котелки с ужином и водку, бутыл­ ка на троих человек, хозяйка приготовила баню. Говорит: «Если у вас есть «друзья», то вешайте белье над каменкой, баня истопилась». Я спрашиваю: «Какие друзья?» Смеется: «Да те, которых политанью и цинковою мазью выводят». Я говорю: «Этого «добра» еще нет». Что-то говорили они еще с Грушаниным, но я уснул. Утром просыпаюсь, в ком­ нате запах жареной картошки с мясом. Хозяин рассказывает о немцах, как они под горой расстреливали пленных и раненых красноармейцев. Мы тоже рассказали, что видели в Руднево груды костей в клубе. Немцы спалили раненых и не раненых - всех. Кости были обуглены тазовые, позвонки, черепа, до золы они не сгорели, рядом винтовки сгоревшие.

Провели в Алексине день. Хозяин был очень начитанный. Много рассказывал о зверстве немецкого командования. К вечеру они нас про­водили дальше. Не хотелось оставлять этот гостеприимный дом.

14 декабря 1941 года кавалерийский корпус генерала Белова взял город Винев, мы в этом городе не были, пришлось помогать кавалери­стам вести пристрелку целей для реактивных установок «Катюш».

Кавалеристы подарили мне бурку, так я ее не примерял и не но­сил, в артиллерии было не принято. Хотел сфотографироваться,, но по данному уставу было нельзя фотографировать все вооружение, и я, как дисциплинированный, этого придерживался.

Доехали в деревню около Калуги. Калуга - город большой на бе­ регу реки Оки. Вспоминается кладбище, по которому мы стреляли. 21

декабря зашли на окраину Калуги. Батарея расквартировалась в бараках около кладбища. Бараки были одноэтажные, комнатной системы, ошту­катурены изнутри и снаружи в белый цвет, раньше был какой-то завод. Шел слух, что здесь нас пополнят людьми, лошадьми, оружием. Но но­чевали одну ночь. Немцы были заперты в подвале, утром зашевелились. Тогда их обнаружили и разоружили. Это было очень интересно всем. Они были уже не такие наглые, как первые под Рудневым. Растерянные, стояли у забора под охраной.

Из Калуги срочно поехали лесом ночью по просеке, точно не зна­ли, где противник. Меня назначили командиром командирского разъезда. Батарея и весь полк идут сзади, а мы, четыре человека - точно не помню, кто, но были Устинкин, Володя Кастро (командир взвода управления ди­ визиона) - впереди.

Светит луна, тихо, нет в небе шипящих ракет, как обычно немцы всю ночь освещают местность. Едем резвой рысью. Впереди река. На ней плотина мельницы или небольшой электростанции, вода шумит из-под турбины или колеса, но падает. Внизу зеркало воды. Посовещались скрыто, лошадей оставили и идем по плотине осмотреть, нет ли немцев. Неожиданно ударили автоматы с мельницы и отрезали обратный путь. Оставался один выход - в воду. Воды было с головой. Пришлось плыть с автоматом в руке. Пользуясь прикрытием плотины и кустарника, выбра­лись на берег. Услышали стрельбу. Из колонны прискакали разведчики. Немцы, видимо, имели только боевое охранение и больше не стреляли по лесу. Мы ехать верхом не могли. Нас напоили водкой, наверное, по пол­ фляжки выпили, ноги растерли, быстро сняли мокрую одежду и в санях отправили обратно к колонне. Колонна пошла вправо. На утро дошли на опушку леса.

Начальник штаба капитан Бобров рассредоточил батареи, в даль­ нейшем пошли побатарейно.

Проезжали через небольшую речку. Речка текла из леса - не за­стывшая. Дорога была торной. Лошади в запряжке бежали на рыси. Пер­ вая шестерка пробежала с ходу и вывезла пушку. За ней вторая. Но одна из первой пары запнулась в речке о камень и упала. Гаубица-пушка нака­тилась на упряжку коней, подмяли и ездовых. Но подоспели другие уп­ ряжки, растащили упряжку лошадей. Лошади поднялись, не увеченные, не пострадали и красноармейцы. С третьей упряжкой решили к орудию

 

124

125

сделать тормоз. Пока делали, по дороге в обратном направлении скачет всадник.

Это был командир полка майор Чапаев. За горизонтом автомат­ ная стрельба, взрыв гранат. Деревни нам не видно. «Срочно огонь! Засада немцев в развалинах кирпичных домов». Мне с закрытых позиций не видно, я говорю: «Через 5 минут. Нужно два веера сделать первому взво­ду и второму взводу, нужно убрать упряжки, достать из подвод снаряды, которые за рекой». Он выхватывает пистолет, я выхватываю пистолет. Прошло 5 минут, докладывают командиры орудий - первое готово к бою, второе готово к бою, третье готово, четвертое готово, веера построены. Даю пристрелку, и беглым, наблюдая с дерева, поразил цели. Подъезжает полковник Репников - командующий артиллерии 340 дивизии. Я жду, что мне будет. «Молодец, Черезов, и на этот раз молодец». Докладывает сбивчиво ему майор Чапаев, что, «извините, я погорячился». А мне гово­ рит полковник: «Вы правы, но не нужно так рисковать. Он мог застре­ лить Вас. Вы мне, сынок, попомните, таких случаев на войне бывает очень много, поберегите себя. Пистолет применяйте в крайнем случае, сумасшедших по характеру очень много».

Проезжая деревню или совхоз какой-то, поинтересовался своей работой. Снаряды мои падали в цель, чем по-мальчишески был очень горд и доволен. Лежали немецкие минометчики с разбитыми миномета­ми, пехотинцы и в черной форме танкисты, видимо, из танковой части, потерявшие танки.

Дорога дальше была заминирована. Наши красноармейцы к этому времени научились разминированию и находили по свежим следам мины и разминировали дорогу.

БОЙ ЗА СТАНЦИЮ КУДИНОВО

Вызвал к себе командир полка майор Чапаев и полковник Репни­ков. Двух командиров батарей, меня и Михаила Солодова для подтвер­ждения наступления пехотинского полка. Поставили перед нами задачу огнем батарей поддержать наступление пехоты. Поехали с Михаилом верхом вечером лесочком в расположение полка. Заезжаем в дом, где нас ждали два командира полка. Артиллерии в то время было очень мало. Подходим, докладываем, они поглядывают друг на друга: «А вам по

сколько лет. товарищи командиры?» Мы говорим: «По 21 году». У меня были усы для солидности, а ростом мал, все равно казался мальчиком. «Наутро будем наступать на станцию Кудиново. Ваша задача поддержать огнем наступление. В каких боях участвовали?» Рассказали им.

Стали изучать по карте цели, которые предстоит поразить. Под­ готовили данные для стрельбы по целям реперам, т.е. отдельно стоящим точкам. Точки наводки были на батарее подобраны заранее на любой огонь на все 360°, вернее, артиллерийский круг 300°. После чего погасили свет. Завтра в 4 часа утра наступление. Не спится всю ночь. Просыпа­ ешься и мысленно представляешь ситуации боя. Не выходит из головы, как будут бить первые снаряды. Пристреливает Валеев, наводчик из пер­вого орудия. Больше 4-х снарядов не дам ему взять в вилку, т.е. 50 мет­ров на вилку, перелет-недолет, а затем вилку сужаем на два раза и бьем всей батареей.

Утром поехали на наблюдательный пункт. Он был на бугорке со стороны речушки, за 2 километра от станции Кудиново. Село располо­жено на высоте. У противника преимущество, он на возвышенности и отделен речушкой, наши войска в низине. На наблюдательном пункте встретили командира пехотинского полка, его связистов с телефонным аппаратом, и наша связь с двумя связистами. Связался с наблюдательным пунктом или. вернее, со штабом своего дивизиона капитаном Розенфель-дом, доложил обстановку. Связался со своей огневой позицией, с коман­диром стрелкового полка. Подобрали, засекли цели, репера для точек от­счета. Ждем время сигнальной ракеты. Из Кудинова то и дело в сторону наших позиций вспыхивают осветительные фосфорные ракеты против­ника. На снегу, как говорится, хоть «иголки собирай». Ночь лунная, кое- где построчит пулемет, одиночная автоматная очередь, и снова тихо. Иногда тявкнет собака в селе. Командир полка озабочен, нет танковых средств, из артиллерии один я с батареей, а Михаил Солодов поддержи­ вает другую стрелковую часть.

Ровно в 4 часа утра видим красную сигнальную ракету с нашего населенного пункта. Это был сигнал на мое действие. Даю распоряжение на батарею. Координаты, цель, взрыватель, угломер, прицел, первому орудию «огонь», снаряд, дал недолет, беру цель в большую вилку, сужаю ее, а затем командую: «Огонь батареей!» К лощине выползли из укрытий немецкие танки. С подавления дзотов и орудий противника переношу

 

126

127

огонь на уничтожение танков. Быстрота и снова быстрота, командир стрелкового полка нервничает, пехота поднялась в атаку. Под ураганным огнем из огневых точек противника и танков беспрерывный поток огня, большие наши потери.

К 6 часам утра стрелковый наш полк занял левый конец Кудино- ва, начались бои в селе, но силы противника превосходили в несколько раз, и наши закрепились до подхода основных сил красноармейцев, поль­ зуясь небольшой естественной преградой и снежным валом, сооружен­ным немцами для круговой обороны. Я доложил начальнику артиллерии дивизии полковнику Репникову. От него приказ переместить мой наблю­дательный пункт непосредственно в село, где наши бойцы заняли сейчас оборону, а по ним немцы бьют всеми огневыми средствами.

Я со связистами поднялся из ровика; навстречу двое солдат вели под руки с поля боя своего раненого ротного командира, он истекал кро­вью, ноги его почти волоклись. Он выглядел мальчиком: белокурый, на­ верное, как и мы, только из училища, бледный, с безжизненными глаза­ ми. Запомнился на всю жизнь. Вчера он получил перед боем новое белье, дополнительный паек, написал, наверное, родителям и девушке успокои­тельные письма, а сегодня с простреленной грудью ляжет рядом со свои­ми бойцами в безымянную братскую могилу на этом бугорке в километре от старинного тракта.

По небольшой развилке оврага добрались до наших автоматчи­ ков, занимающих разбитый кирпичный дом на окраине села, и я распо­ложил там свой наблюдательный пункт, вдвоем со связистом. За три до­ма от нас наступали немцы, а наши шили их автоматными очередями и били минами, взрывались гранаты. Послышался шум и у нашего дома, вернее, обгорелой каменной коробки. Я выбежал. С правой стороны в дверное отверстие с нашей стороны скакала запряженная в сани пара ло­ шадей. В санях сидел, вероятно, пьяный, какой-то командир. Это было уже где-то метров 100 от нас. Немцы били по нему минами, одна мина упала в запряжку, упали лошади, в сторону выбросили седока. Он маши­ нально несколько минут, лежа на спине, поднимал и опускал на снег ле­вую руку, а затем уже не шевелился. Противник стрелял и по мертвому.

Передо мной расстилалось поле как пойма и небольшой лужок, что-то под вид мочажины или болотца, и черный столб взметнувшегося вверх чернозема. Вспоминаю, вроде я сам хотел упасть, но меня отбро-

сило. Я смотрю - надо мной стоят красноармейцы, и я поднят. Говорят: «Кровь, кровь на нем!» Я ничего не чувствовал. На лице кровь, заливает глаза. Я закрыл левый глаз — вижу, закрыл правый - вижу. Говорю: «Все в порядке». Затем наступила темнота, заболела голова. Было это так. Только я вышел из дома, немцы прямой наводкой крупной миной вы­стрелили, и мина разорвалась в 4-5 шагах. По счастливой случайности не убила. Попали мелкие осколки в правый глаз и в переносье. Кровь шла, а зрительные нервы не повредило. Разорвало на мне маскхалат белый.

Так как мне было приказано перенести наблюдательный пункт в другое место, ползли с убитым офицером на спине, с больным правым глазом, на расстояние 3 км, по дороге конским желобом. Раньше дороги были санные, полозья саней катились по гладким обочинам, а в середине обочин, где бежали лошади, глубиной 20-30 см конский желоб. Место простреливалось немцами. После прибытия на батарею поступил приказ Чапаева дислоцировать батарею. Майора перенесли в санчасть.

По шоссе были поставлены огнеметы с лапками хвои, мы даже этого не заметили. Ждали танковое наступление немцев. Сработали или нет огнеметы, не знаю. Под вечер снялись с огневой позиции, ехали по­ лем, ехали лесом куда-то в другое направление от Кудиново. Но эта станция и через 45 лет помнится в деталях. Очень сильно ударило землей или камнями от тяжелой немецкой мины по правому виску и глазу. Болит голова с 2-3 часов ночи, в ухе шум, пульсация, как после угара, очень сильная, резкие боли в голове. Спасает от этого лежание на спине с про­ тянутыми руками «по швам». Но я живой, нужно думать о живом. «И сколько нет теперь в живых тогда веселых, молодых».

Доехали до деревни Поляны. Большая деревня из деревянных до­мов в два ряда. С одной стороны конный двор, покрытый соломой, с дру­ гой стороны школа земского типа, одноэтажная, напротив через дорогу большой дуб. Рядом со школой заместитель председателя колхоза. Де­ревню освободил лыжный батальон при поддержке танковой бригады.

Батарея заняла огневую позицию по краю села в 50 метрах от конного двора, за конным двором низина с ивовыми кустами. Орудия стали маскировать под куст ивняка. Я с взводом управления разместился в небольшом домике с двумя окнами. Здесь жила женщина лет 50-ти, одета она была в бордовую плюшевую жакетку, в доме и дворе ничего не было, все взяли немцы. Женщина была голодная. Как принесли обозы,

 

128

129

она была угрюмая, всю семью немцы убили или где-то растеряны. Мы собрали для нее обед и накормили. Она так и лежала на русской печи одетой. После обеда проверил связь, маскировку орудий, караулы лоша­ дей, подготовил данные по карте для стрельбы, утром еще проверил мас­ кировку.

Солнечный день. Разведка подобрала наблюдательный пункт на опушке леса, вернее, кустарника. Слева тригонометрическая вышка на бугре. Выбрали точки наводки, тригонометрическую вышку и макушку выделяющейся ели. Созвонился с наблюдательным пунктом (НП). Нужно было провести рекогносцировку местности, просмотреть и засечь цели в деревне Куртеево (пулемет у опушки, лес справа, батарея противника и дзоты по линии окопов противника не менее 5 с пулеметами, маскировка наблюдательного пункта). Вызывает командир дивизиона Капитан Ро-зенфельд к 12 часам дня. Прошло короткое совещание, командир доло­ жил, что Куртеево - укрепленный район, огонь должен быть прицельный по дзотам, потери наших стрелковых частей очень большие, продвиже­ние их будет зависеть о того, как мы отстреляемся, как уничтожим огне­ вые точки противника.

Обратно на НП понес обед. Взял на телефониста и разведчика на НП котелки с супом и хлеб. Шел по дороге. Отошел от деревни с кило­метр, вдруг спикировал на меня мессер-шмидт и обдал пулеметной оче­редью. Пули визжали, жужжали очень густо со всех сторон, но в меня не попало, а «хвост» шинели он прострелил из крупнокалиберного пулеме­ та. Пока рассматривал и собирал котелки с пищей, самолет сделал второй залет и на бреющем полете снова обстрелял. Пули прошли в 4-5 метрах о меня. Вижу, снова разворачивается около меня и идет на меня. Я падаю в снег и стараюсь зарыться. Снова дает очередь, но пули прошли стороной, остался лежать в снегу недвижимым минут 20. Самолет дал круг и уле­тел. Бывает и такое. В то время немцы вели себя нагло, уверенно.

Унес к вечеру обед на НП, где остались командир первой батареи Миша Солодов, учительница школы - молодая девушка, Устинкин, ко­ мандир 2 батареи. Я вернулся в штаб дивизиона, который размещался в школе. По данным полковой разведки и разведки из тыла противника, поступили данные о целях, которые нужно уничтожить. Совещание шло в школе. Затем я начал готовить данные для стрельбы по карте. Подгото­ вив данные, записал, но Розенфельд задержал меня готовить данные для

других батарей дивизиона. Недалеко от школы была огневая позиция зе­ нитного дивизиона.

Готовил данные с командиром дивизиона до утра, не спавши ни минуты. Куртеево сильно укреплен, нужно было дать серьезный удар артиллерией, расчеты сижу, готовлю всю ночь. Делаем укрытия, щели и ровики, из-под кирок идут искровые вспышки, земля застыла как свинец, каждый сантиметр брали только топором или киркой. Утром вернувшие­ся с НП доложили: пропал зам. командира дивизиона по строевой части Шехтман Григорий, лейтенант, первый друг Розенфельда. Они были ев­ рейской национальности, до войны Григорий Шехтман работал в одном из винокуренных заводов агрономом по сырью. Всех ошеломило извес­ тие, на пункте шел бой с танками противника, и разведка увезла на танке.

Все были готовы к бою. Я был в крайнем домике, проверял связь. Вдруг страшный взрыв, полетели на меня земля, доски. Посмотрел вверх - в доме видно небо, нет крыши, потолка, несколько бревен в стопе дома. Женщина, что лежала на печи, вздрагивала под кирпичами кожуха, вале­нок с ногой лежал около телефона. Постарался высвободить женщину, но она не дышала, и ее голова была расплюснута. Телефонист ранен, во дворе были расчеты 1 и 2 орудий. Вылез, смотрю - крупная 500-килограммовая бомба упала в трех метрах от дома, воронка прихватила дом, где я был. Самолеты Хенкель-56 на бреющем полете сбросили бом­ бы по деревне. К счастью, не задели матчасть орудий и лошадей батареи.

Впереди горели разбитые дома, связь прервана. Застрочили зе­ нитные спаренных 4-ствольных пулеметов и зенитный дивизион у шко­ лы. Штаб полка был разбит. Только выбежал на улицу, мне сообщили, что убит командир штабной батареи Алексанов, кому я сдал штабную батарею. Подбежав к дому, я увидел, что лежат рядочком 4 человека, убитых. Среди них мой земляк, кажется, с Нагорского района, лейтенант -однокурсник по училищу Алексанов. Прошло немного времени, снова налет. Все бомбы сбросили на зенитный дивизион, покалечили несколько орудий. Привезли с разведки второго земляка, из Котельнического рай­она, Павлушина с пробитой спиной. Всех 5 человек подвезли к большому дубу, что был против школы. Школы уже не было, она сгорела. Похоро­нили их со всеми почестями военного времени, поставили палочки со звездочками и трафареткой.

 

130

131

Не пришлось спать и вторую ночь. Допрашивали агронома райзо, который был оставлен в тылу у немцев. Капитан Бердник, начальник особого отдела, пригласил и меня, как зам. ответственного секретаря комсомольского бюро полка. Допрашивал очень грубо, на что я ему ука­ зал и, кажется, действительно он был оставлен в тылу. Допрашивали бывшего председателя колхоза, который при немцах был старостой и его жену, по национальности она была немка. Но он был партизаном, снаб­жал партизан продовольствием, и из штаба дивизии их отпустили обрат­ но. Жена все плакала.

Началось наступление. Не спал третьи сутки. Хорошо отстреля­ лись. Привезли вино, хлеб, суп гороховый, пообедали. Оборону немцев прорвать не смогли, атака была отбита. Потери очень большие. Ожили огневые точки. Нужен «язык» противника для уточнения огневых точек. Командир полка майор Чапаев просит добровольцев. Собирается группа полковой разведки во главе е кировчанином Орловым. Ждали возвраще­ния разведки часам к 11 ночи. Разведка вернулась с «языком», но Орлов прикрывал группу своим огнем и геройски погиб. Позднее я нашел его у околицы с пробитой каской и головой пулей. Так навечно остался лежать на опушке леса этот весельчак, красивый и правильный, еще после шко­ лы не пивший вина и не любивший, стеснительный, но отважный чело­ век.

На следующий день Куртеево взяли, спаленное дотла, что назы­вается, одни печи с трубами, нет и головешек, потому что никто их не тушил.

Заехали в середину деревни. Напротив домик под вид колхозной конторы. Навес открытый на двух столбах у парадной двери. В трех ша­гах лежит старик с седой бородой с простреленными глазами, рядом раз­битая глиняная кринка с молоком, молоко немного пристыло ко дну, ви­димо, спешил к ребенку. В деревне нет живого человека, животного, не видно даже птиц. Посмотрел, как разворотило моими снарядами доты, а их оказалось больше, чем думали.

От старика в дубленом желтом полушубке, который лежал уби­ тым на обратной стороне улицы около кирпичной коробки, почти в одну линию лежали убитыми все раздетые, в нижнем белье. Девочка 5-6 лет с косичками, беленькая, худая, молодая красивая женщина с прижатым к себе маленьким ребенком. Пуля прошла через голову. Небольшое коли-

чество крови. Девушка лет 17-ти, видимо, ученица. Женщина крупная, но очень худая и старуха седая небольшого роста расстреляны, вероятно, автоматами. Больше в деревне не было трупов, кроме немецких. Куда вывезена деревня, 400-500 человек, неизвестно.

Питание у нас было неважное. Нашли здесь склад картофеля и за­ грузили несколько лошадей. Из села выехали через осиновый лес, оста­новились на высоте, где установили огневую позицию. Ночью ждали танковое наступление немцев. Под утро начали артподготовку. Сбоку ударила по нам немецкая батарея. Надо сказать, стреляли они прицельно, все у них было пристреляно раньше, и нам было плохо ориентироваться, они били по площади. Побило опять несколько лошадей. Открывали блиндажи и землянки. Снаряды пятнали землю около батареи, проделы­ вая черные круги на снегу. Настал и наш черед «дать прикурить» немцам. Наблюдение велось от батареи, цели ясно различимы, били так, что рас­ калились затворы орудий, показалась в замке гарь. Деревню взять не смогли, взяли только утром. Мне приказ срочно выехать в деревню Ос- тапова Слобода, там защищал батальон автоматчиков или взвод, точно не помню.

На рыси заехали в деревню с полномочиями начальника гарнизо­на, другими словами, умри, но деревню не сдай. Немцы пошли в наступ­ление, деревня на равнине, к деревне от немцев хорошая дорога для тан­ ков, автомашин, пехоты.

Звонит Розенфельд, а затем начальник артиллерии дивизии пол­ ковник Репников: «Не пропустить ни одного танка». Темнеет. Срочно оборудуем позиции в танково-выгодных местах. В 300 метрах от конца деревни фашисты подожгли стога сена, деревня освещена. Это давно из­ вестно, сейчас пойдут в наступление. Кричу: «Где батальон автоматчи­ ков, где командир? Ко мне!» Забежал в дом, где подвели связь, командир взвода управления говорит: «Вот их командир, товарищ комбат, он Вам земляк». Спрашиваю: «Как фамилия? - Н. - Такой фамилии в Малмыже нет. Где автоматчики? - Там осталось 4 человека, один из них раненый». На топчане в белом полушубке лежал высокий человек с открытым пере­ ломом кости левой руки, рука почернела. Сказал он мне: «Отвоевался, того и Вам желаю». Я возмутился, даю команду сгрузить подводу со сна­рядами. Спросил, свободна ли дорога к расположению полка или нет. Телефонисты сказали: «Кажется, свободна». Поручил раненому автомат-

 

132

133

чику и ездовому отправить командира в полевой госпиталь. Через 2 часа ездовой приехал обратно и сказал, что сдал в госпиталь. Так до сих пор не знаю, что это был за земляк. Оказалось, что такая фамилия в Малмыже есть, а по времени (последние числа 1941 года) из Малмыжа в 340 диви­ зии никто не воевал. Правда, в это время переходили в подчинение от одной дивизии к другой. И почему автоматчик что-то хотел сказать, что он сам с санями доберется, я не стал слушать, там в госпитале разберут­ ся. Сейчас немцы пойдут.

Через некоторое время прибыл из штаба полка командир развед­ ки дивизиона Хаз. На село или деревню пошли не танки, а пехота немцев колонной по дороге. Так как боевого охранения у нас не было создано и батальона нет, чуть не ошибся, допустил немцев так близко, что слышны были голоса. Зарядили снаряды с картечью и неожиданно для противни­ка дали залпом по колонне двумя орудиями. Другие батареи стояли с об­ ратной стороны. Прочесало колонну. И это было конец наступлению немцев здесь утром. Приказом командующего артиллерии я назначен на­чальником командирского разъезда в район Малахове.

Дорогой с командирами батарей едем весело. Вдруг на дороге расстрелянная нашей авиацией немецкая батарея. Лошади белые бесхво­стые, крупные першероны, раскиданы как горы, кровь только начала за­стывать. Где-то недалеко немцы. На уме все крутится вчерашняя стрель­ба ночью, как же стрелять с закрытой позиции прицельно. Доезжаем до конца деревни, в стороне от дороги лежат 6 красноармейцев, видимо, наша разведка. Из леса ударил пулемет немцев у первого дома. Убитые 4 немца, в доме еще 3 человека лежат на досках. Нет живых немцев, нет и наших. В другом конце деревни постреливают автоматные очереди. По­зиция для кругового огня не пригодна, орудия трех батарей не подходят, куда ехать, неизвестно, на вооружении автоматы и по 2 гранаты. Поехали по улице на другую сторону села. Выстрелы оказываются за леском, про­летело 3 самолета-истребителя. На конце деревни выбрали огневые по­зиции на всякий случай, я прикинул точки наводки батареи, тригономет­рическую вышку слева, справа крайнее дерево опушки леса, и приземи­ стый домик с крохотным окном для световой точки наводки, как приду­ мал в дороге.

Все подобрали огневые позиции, едем по снегу, срезаем угол до­ роги. Лежат 4 красноармейца недавно убитые, тоже похоже на разведку.

Секундное дело, проскочили 3 наших истребителя (с тупым носом, с красными звездами). Только хотели махнуть руками, как все они выпус­ тили пулеметные очереди. Упал мой Ирак, придавил мне ногу, пуля прошла через седло в грудную часть и, наверное, еще где-то, похрапел он немного и стал растягиваться. Вспомнил, сколько он выносил меня из-под обстрела, как бодро шел впереди колонны.

Ошеломленные происшедшим, все вели коней под уздцы, а я шел один. Сначала хотел взять седло, а затем Устинкин, кажется, приторочил его на свою «воронуху». Оказалось, что немцы, потерпев поражение под Москвой, стали применять позорные методы. Захваченные наши самоле­ты применили против нас.

Пешком по снегу прошел более 7 км, пришел на батарею «ни ру­кой, ни ногой». Старшина Данилов принес мне 200 граммов вина. Пообе­дав, свалился как убитый. Через час приказ майора Чапаева перебросить батарею из Малахове на новые позиции. Как не будят, а я как мертвый. Разбудили; батарею повел лейтенант Костро, мой заместитель по стрел­ковой части. С Володей Костро мы учились вместе в Рязанском артилле­ рийском училище. Был он постарше нас, участвовал в боях на Халхин-Голе и имел «Знак участника боев». По внешности красивый, с черными кудрями, покоритель женских сердец, «сорвиголова» по натуре. Коман­дир дивизиона капитан Розенфельд что-то с ним не сработался и дал мне его на долгое время вакантную должность заместителя по строевой час­ти. Взамен взял от меня на должность командира разведки дивизиона лучшего командира, умнейшего человека батареи - командира взвода управления лейтенанта Алексея Дмитриевича Никитина.

Батарею я нагнал уже на месте огневой позиции, где с шумом да­ вал «разгон» командир полка майор Чапаев... Затем вызвал меня в штаб, и был крупный скандал с ним, он был тоже выпивши: «Почему отпустил батарею, а если бы отрезали немцы или снова самолет?» Все вроде бы правильно, но другого я не смог физически. Вмешался комиссар Криво-носов: «Поставь себя на место комбата, ты бы смог после разведки без отдыха?» Разговор Чапаев переменил: «ОП (огневая позиция) выбрана правильно. Лошадь есть?» Говорю: «Подобрал рыжего меринка донской породы, был в обозе». Хороший был конь, наезженный, умный, быстрый.

Установили орудия на круговой обстрел. Где противник? - кру­ гом противник. Вперед на час обстановку нельзя было предвидеть. Сде-

 

134

135

дали маскировку под ивовые кусты, сеток не было. Из-за связи которую ночь не спал, все снилось, что раздобыл немецких катушек на 7 км связи. Ребята насобирали, вооружились русскими и немецкими автома­тами, много было гранат, пистолетов и ножей (немецких штыков). У ме­ня всегда были 2 пистолета, свой наган и немецкий парабеллум, автомат ППШ, 2 диска на ремне, бинокль, сумка, две гранаты-лимонки и немец­кий штык в металлических ножнах. Иначе было и нельзя в то время. Большинство побывало в штыковых в то или иное время. Мне всегда го­ ворил командир 1 огневого взвода Петя Носач: «Комбат, сколько мо­ жешь, столько и имей патронов. Я попадал в ситуации, когда один па­ трон решал - жизнь или смерть».

ВСТРЕЧА НОВОГО 1942 ГОДА

Вечер в Малахове, домик небольшой. Привезли новогодние по­ дарки (посылки) старшина Данилов (преподаватель высшего учебного заведения), внимательный золотой человек. Готовит стол для команди­ ров. Командир 2-го огневого взвода Аганес Ашотович Каракотян готовит жареную картошку с бараниной. Такой запах, что сейчас припоминаю его. Ждем не дождемся 12 часов. Разделили посылки, красноармейцы в расчетах так же разделили посылки и ждали 12 часов. Стояли бутылки с пшеничной водкой. Растаял в них ледок.

Вспоминают, кто как проводил Новый 1941 год. Я проводил Но­вый год в Хабаровске у земляка Зиновия Михайловича Черезова, веселая хорошая компания, где были две хороших девушки-студентки из Золото-института и техникума связи. Вспоминал, какие песни пели, о чем мечта­ ли. Рассказал Петя Носач, как на Украине проводил, Каракотян - в Ар­ мении. Послышался запах баранины с картошкой. Открыли посылки. Мне досталась посылка от девушек Горьковской детской больницы: ку­сок колбасы, торт, чекушка пшеничной водки, 4 носовых платка, выши­ тых гладью. Счастливо на душе. Пришла мысль, если останусь живой после войны, обязательно съезжу к этим девушкам и скажу им большое спасибо. Неожиданно за 10 минут до 12 часов заработал зуммер. Подбе­ гаю к телефону, беру трубку. Тревога. О светящейся точке наводки знали Розенфельд и Репников. В противоположном окне в низком домике за­жгли свечку, обвернутый фонарь из матовой бумаги (чтоб не заметили самолеты и НП противника). Доложили - взводы к бою готовы. Цель да­на по карте. Быстро прикинул хордометром углы. Буссоль навели на све­товую точку наводки. Первый снаряд 1 орудия наводчика Валеева угадал прямо в цель. Командир дивизиона и командующий артиллерии дивизии полковник Репников по телефону записать цель № 1. Ничего не пойму. Сам-то я на батарее, ничего не вижу, ночь. Вторая команда - «беглым» (16 снарядов), «огонь» (64 снаряда). Отстрелялись. Что за цель, было не­известно. Команда - снять батарею на новое место дислокации. Оставил праздничный обед, запах картошки помню до сих пор, а отведать так и не удалось окороков из посылок и ни грамма водки. Ночь двигались к де­ревне Михеево, которую внезапно для немцев наша пехота взяла, не бы­ ло там ни одного офицера, все были на встрече Нового года или, как у

 

136

137

них называют, Рождества, в здании школы, на высоком уровне, с присут­ствием генералов. Вот это и была цель № 1. Затем в Михеево позвонил Розенфельд, поздравил с успешной стрельбой. Первый же снаряд попал в здание школы и угадал на стол, где провозглашали тост за Новый 1942 год. Погибло разрывом много офицеров, высших чинов фашистов. Ро­зенфельд сказал, что «вас представим к награде». Я категорически отка­ зался. Стреляли с закрытой позиции, моя роль невелика. Вместо меня нужно наградить наводчика 1 орудия Валеева, он первым снарядом уст­ роил новогодний тост, а потом батарея доделала «свое». Наводчик Вале- ев награжден орденом Ленина за эту стрельбу и, кажется, Каракотян Ованес Ашотович.

Весь праздничный наш обед остался в этом домике, старшина не смог выбрать время и собрать все в дорогу. Сложилась такая ситуация, в то время едем и не знаем, куда. И никто не знает, займет или нет против­ ник наши огневые точки. Обстрел на огневой позиции выбирали всегда круговой, танки ожидались с любой стороны, сами лишились торжеств, но дали немцам «прикурить». Они оставили село с большими потерями в личном составе, особенно среди офицеров. Бежали в Вишнее.

При встрече 40-летия освобождения Киева в 1983 году Оганес Ашотович Каракотян вспоминал этот случай в жизни годов войны. Про­ шло много времени, и для нас, 22-летних комбатов, ноша войны была очень тяжелой. У большинства солдат было 3-4 класса. Питание завозили 1 -2 раза в неделю, выручала картошка в горелых подвалах, но и ее было редко, т.к. немцы ее вывезли или съели. Теплой одежды не было, спали в земляных щелях, копать землянки не было времени. За месяц боев под Москвой каждый артиллерист стал артиллеристом, способным заменить любого выбывшего из расчета, стрелять уверенно, поражать цели. На­ водчикам я поручил готовить себе замену, но пришлось готовить самому, особенно слабы были в приборах и подготовке данных для стрельбы. Те­ кучесть, или потери, были очень большие, и фамилии расчетов через большое насыщенное событиями время вспоминаются плохо.

ЧТО ДЕЛАЛОСЬ НА ФРОНТАХ В ЭТО ВРЕМЯ (по данным истории ВОВ)

Пишет маршал артиллерии К.П. Казаков.

Фашистская Германия и союзник ее по будущему агрессивному блоку Япония придавали преимущественное значение развитию авиации, танковым войскам и военно-морскому фронту. Советская армия базиро­ валась на современной науке, за 10 лет наш артиллерийский парк обно­вился. Новейшая техника, 152 мм пушки-гаубицы. Полк из 5 дивизионов, 4 огневых и один - инструментальная разведка из 2500 человек.

Общая численность войск 5 млн. человек.

170 дивизий и 2 стрелковых бригады.

1800 средних и тяжелых танков. Орудий 37500. Самолетов 15510. Фронт 4,5 тысячи км, в т.ч. 1125 км на морскую границу, сухопутный 3375 км, в глубину 300-400 км.

1 эшелон 50 км;

2-------- 100 км;

3-------- 400 км.

Северный, Балтийский и Черноморский флот 182 корабля, 3 лин­кора, 7 крейсеров, 45 лидеров, 127 подводных лодок. Фашистская Герма­ния имела 103 дивизии, из них 12 танковых. Из Франции и других стран оружие и танки 180 дивизий.

В книге «Великая Отечественная война» говорится: «Значитель­ ная роль в отражении ударов врага играла советская артиллерия. Прибы­ ло в армию 291 дивизия и 94 бригады. Введена должность начальника тыла. Образовался Всесоюзный комитет по обслуживанию раненых. Воз­ главил его секретарь ЦК партии А.А. Андреев. Созданы МПВО, в кото­рые были призваны мужчины от 16 до 60 лет и женщины от 18 до 50 лет. Были эвакуированы 1523 предприятия в Сибирь, Казахстан. Гитлеровцы рассчитывали, захватив Смоленск, с ходу захватить Москву. Был план с крикливым названием «Тайфун».

Битва под Москвой делится на 2 периода: 1) 30 сентября по 5 де­кабря 1941 года; 2) 5-6 декабря по 7-8 января 1942 года. Затем началось всеобщее наступление с 7-10 января по 20 апреля 1942 года Западного. Юго-Западного, Северо-западного направлений. Фашистское командова­ ние замышляло прорвать оборону советских войск под ударами мощных таковых группировок в районах Духовщины и Рославля, окружить в районе Вязьмы и Брянска основные силы Западного, Резервного и Брян­ского фронтов, нанести удары фронтально, а танками с севера и юга. блокировать город и уморить людей голодом. Гитлер считал, что Москва

 

138

139

и ее окрестности должны быть затоплены, чтобы возникшее на ее месте озеро навсегда скрыло советскую столицу от цивилизованного мира.

Немцы армий «Центр» имели 1800 тысяч войск, свыше 14 тысяч орудий, 1700 танков, 1390 самолетов. Против «Центра» наших войск бы­ло сосредоточено 1250 тысяч человек, 7000 орудий, 990 танков, 677 са­молетов. Первые победы под Москвой, Тихвином и Ростовым еще более укрепили моральное состояние советских войск. К началу контрнаступ­ления под Москвой было 1100 тысяч человек, 7652 орудия, 774 танка (из них 222 тяжелых и средних). 1000 самолетов, 415 реактивных установок. В группе армий «Центр» было 1708 тысяч человек, около 13500 орудий, 615 самолетов, 1170 танков.

«Гитлеровское руководство, - говорится в «Истории ВОВ»,- про­водит драконовские меры: сместило ряд полководцев (35 генералов), та­ких, как Браухига и других, стремясь удержать в своих руках важные коммуникации западнее Москвы и узлы дорог - Ржев, Вязьму, Юхнов, Сухиничи, Калугу, Брянск. Здесь же размещались крупные интендант­ ские склады. Однако осуществить этот замысел им не удалось».

25 декабря пал смертью храбрых генерал Доватор. Калуга была взята нашими войсками окончательно 30 декабря. К 7 января войска ле­вого крыла Западного фронта вышли на рубеже (50 армия) г. Юхнов, вслед за Калугой был взят город Белев. Таким образом, в начале января войска Калининского, Западного. Юго-Западного и Брянского фронтов в условиях численного превосходства противника успешно завершили первую в ходе Великой Отечественной войны крупную наступательную операцию. Под Москвой были разгромлены 38 немецких дивизий. Осо­бенно танковые армии. После войны бывшие гитлеровские генералы вы­ нуждены были признать, что удары советских войск под Москвой едва не привели их армию к катастрофе, более чем миллионная группировка от­ борных гитлеровских войск потерпела поражение. Враг был отброшен на 250 км. Освобождены 11 тысяч населенных пунктов. Освобождены горо­ да Калинин и Калуга.

Поражение фашистов под Москвой явилось началом коренного поворота в ходе войны.

Шли ожесточенные бои за Юхнов. К концу декабря войска Вол­ховского фронта освободили Вишеру, Тихвин, Будогощь, но ликвидиро­ вать блокаду Ленинграда им не удалось. Немецкий вице-адмирал К. Ас-

ман признал: «Перелом в ходе войны произошел на полях сражения под Москвой». Международное значение крупных успехов достигнутых зи­мой 1941-1942 позволили народам стран, оккупированных Германией, Италией и Японией, самим убедиться, что СССР является реальной си­ лой, оно стало стимулом для национально-освободительного движения. В то же время это ввело замешательство в рядах агрессивного блока. Наши победы заставили реакционные правительства Японии и Турции отложить запланированное нападение до лучших времен, которых они не дождались.

Гитлеровское командование стало срочно перебрасывать войска с Запада.

НЕДОСТАТКИ РАБОТЫ КОМАНДОВАНИЯ

Было тяжело. Воевали в полном почти окружении; продукты, снаряды, патроны привозили от случая к случаю, жили на подножном корму, что обнаружат в подвалах сожженных деревень. Солдаты голода­ ют, их заедают вши.

В Михеево раздобыли подводу подгорелой картошки, накормили батарею. Истопили колхозную баню. Женщины истопили, принесли бе­ лье. Старое белье выбросили со вшами на снег. Кожа струпьями сползала под мочалкой. Все очень рады были бане, 2 месяца все спали в ровиках у пушек при 40-42° морозе. Многие отморозили пальцы рук и ног.

Пришли разведчики с глубокого тыла, но я не стал беседовать, тратить время, все равно их донесения ничего мне не давали, плохо я ориентировался в больших масштабах. Отправил их с разведчиком бата­рей в штаб полка, предварительно позвонив туда. Пришел капитан Берд- ник, начальник особого отдела, спросил, где они появились. Я рассказал, что со стороны этих кустов. Вечером, используя световые точки наводки, произвели стрельбу по огневым точкам противника, которые сообщил разведчик из тыла, в скопление выхоленных на французских харчах мор­дастых фашистов. Скопилось, видимо, очень много для организации но­ вого наступления на Москву. По сути, Запад Германского фронта (Фран­ция, Бельгия, Голландия) был оголен, а наши союзники не воспользова­ лись этой брешью, второй фронт откладывали дальше. Наши войска, ос-

 

140

141

лабевшие под Вязьмой и Юхновым, не смогли окружить противника и сами попали в окружение.

САМОЕ БОЛЬШОЕ ПОРУЧЕНИЕ В ЖИЗНИ

Боевой приказ: срочно выехать в лес, километров в 7 от села, там уже стояло несколько батарей нашего полка. Расставил свою батарею на назначенное место. Подъехали другие батареи полка. Подтянули связь. Командующий артиллерии полковник Репников собрал совещание ко­мандиров батарей. Совещание командиров дивизионов проведено было раньше. Коротко объяснил задачу: «Нужно разбить кольцо окружения одной из частей (вероятно, конников), помочь вывести из окружения. Корректировать огонь буду я. Старшим на огневой позиции назначаю командира 3 батареи Черезова». Строить веер на 48 пушек было впервые, но это я сделал раньше положенного времени. Пристрелку провел пер­вым орудием своей батареи. Затем все 48 орудий с небольшой лесной поляны ударили по противнику. Беглый огонь вели до второй половины дня. С разных НП нужно было вести огонь отдельно, для каждой батареи взвода вести прицельный огонь с закрытой позиции. Стволы накалялись, от затворов пахло гарью.

Часов в 12 или в час огонь прекратили. Привезли обед примерно через час. стали слышны автоматные очереди по широкому фронту. За­тем небольшими группами стали появляться наши измученные, плохо обутые красноармейцы, с ними несколько командиров с небольшими званиями. По прибытии все становились в строй на лесную просеку, око­ ло полянки, где ощетинились стволами наши орудия. Через некоторое время приехали на санках корреспонденты и сфотографировали всех воз­ вратившихся. Меня поставили в середину с их командиром, поставили в такую позу, что мы с ним беседуем. У меня был на немецком шомполе (он цепочкой) наган за пазухой, кобуры не носили, снайпера немцев в первую очередь выбивали командиров.

В память конники подарили мне валенную бурку. Так мне ее не пришлось поносить, несколько раз старшина одевал ею меня, когда при­ ходилось прилечь на несколько минут: так же, как и лошади, мы спали на ходу, или. как говорили, «прикорнул на минутку». Нужно было прове­ рять и посты, кроме обязанностей отвечать за матчасть, снаряды, пита-

ние, фураж, сбрую, патроны, дисциплину, ковку лошадей и многое про­ чее другое. Вот поэтому военные командиры после войны в большинстве не ударили «в пьянку», стали хорошими хозяйственниками и специали­ стами во всех рангах своей деятельности. Они были настоящими руково­ дителями, способными для решения любых задач. Ответственными людьми были и солдаты. Поколение военных лет сыграло большую роль в восстановлении порядка, разрушенного хозяйства, земледелия, живот­новодства. При решении социальных проблем, замены кадров новым по­ колением это явление не было учтено, и молодежь стали называть ленив­цами. Также все это сыграло роль в застое производства. Правда, были и негативные стороны военных лет. Это пьянка (в войну 100-200 г вина выпивали ежедневно), выполнение задач любой ценой и т.д. Позднее по­сле войны часто меня спрашивали о Доваторе, конниках. Но я знал о них не больше, чем другие, и не стал говорить, о чем плохо знаю сам, у всех дети, семьи и т.д.

Тяжелое положение кругом. Приехала обстрелянная разведка первого дивизиона. Батарея Устинкина, имевшая хорошие успехи, попа­ла в тяжелое положение, потеряна связь (Устинкин получил крупный ор­ден, кажется, Ленина, несколько дней тому назад). Командир дивизиона Розенфельд уклоняется от прямых ответов, как что сделать, началось волнение командиров. Нужно срочно налаживать наблюдательные пунк­ ты, противник на большой высоте, мы внизу. Гора из крупного соснового леса, внизу течет речка средняя, но не из малых. Для выбора наблюда­тельного пункта направляют меня вместе с командиром 1 батареи Мишей Солодовым и 2 разведчика. У меня был рыжий донской меринок, умница, только не говорит, как и откуда он, никто не знает, поймали в лесу. Уче­ный гонкам и огню. Никто никогда меня не обгонял, и все знали, что иду первым. Шейка как ладонь узкая, сухая головка, ноги с отбитыми сухо­жилиями, стаканчиками копыта, небольшой на отлете хвост.

Из деревни по кустам ивняка спустились к речке, справа отвес­ ный яр, метров 10-15 высоты и высокая сосновая гора, слева кусты. Про­ ехали километра два. Вдруг как с горы из леса ударил пулемет противни­ка, пуля сбила шапку, пробит верх. Прижатый к бугру, подобрал шапку и под огнем догнал своих. Более обстрела не было.

Впереди село Вишнее, большая помещичья усадьба на бугре в са­ дах и лиственных деревьях. Дальше ехать нельзя. Противник может об-

 

142

143

наружить. Подползаем к деревне в 300 метрах от Вишнее, домов 30, сто­ ит через лог от Вишнее, название ее уже запамятовал. Зашли по ложку в деревню. На конный двор - он пустой. Через полянку быстро скрытно от противника зашли в дом. Старик сидел, шил шубенку, старуха, видимо, молилась богу. В доме от дощаной заборки к спальне иконостас золоче­ ный, как в церкви, высотой с полу до потолка (видимо, взят от старой церкви, закрытой в 30-х годах). Оба старика испугались, мы говорим: «Не бойтесь, мы только посмотрим из окна». Спрашиваю: «Немцы здесь есть или нет?» Разговорчивой оказалась старушка: «Ходят, сынки мои, ходят, охальничают, всех овечек, кур пожрали, башку бы им сломить. Гитлер, сукин сын, сначала листовки сбросил, обещал всего. Потом, под­ лец, сбросил бомбу на мою огуречную гряду, весь огород испортил, дом прострелил». (В доме была у потолка пробоина крупнокалиберным пу­ леметом с самолета). Я говорю: «Бабушка, садись к окну и рассказывай, где у немцев чего поставлено, только правду» - «Я, дитятки, все у них знаю, хожу в магазин в большой дом, слева». Я наметил на листочке, на­ рисовал. «Там, за этим кленом, кухни, ближе к вишне, на горе, пулеметы, под землей, в этих домах во дворах танки». Я спрашиваю: «А что это на конце деревни - пушки? - Нет, дитятки, это обманывают наши самоле­ ты, бревна поставили и немного кустов к ним, чтобы обманывать, а пуш­ ки - во втором доме с конца и первом, одна за колодцем, видишь высо­ кий журавль?» Все нарисовал. Вишнее было с горы оцеплено дзотами, залитыми водой сверху, каждый дом забит немцами, много автомашин и другой техники.

На обратном пути резвой рысью, прижимаясь к яру, промчались по месту, где простреливает дорогу противник. Приехал, доложил майо­ру Чапаеву. Утром мне и Солодову приказ выехать на наблюдательный пункт и произвести пристрелку. Связь послали провести еще раньше. Мы их встретили на половине пути, ехали медленно, чтоб не заметил против­ник. Заехали на конный двор, поставили лошадей, осмотрели лог, не идет ли где немец, и пошли снова в этот дом. Старик подготовил две пары ру­ кавиц. Старуха испугалась: «Что вы хотите делать?». В дом тянули связь. Установили телефон. Я говорю: «Стрелять будем», - она еще больше на­ пугалась. Я говорю: «Не бойся, бабушка, батарея у меня на расстоянии 15 километров (правда, Михеево было немного поближе). Смотри сама,

где сейчас они». «Они, дитятко, сейчас обедают, вот за этим кустиком у них круглые кухни, я же вчера говорила, неужто запамятовал?»

Данные готовы. Командую: «По цели № 1 гранатой, взрыватель осколочный, заряд один, угломер такой-то, прицел такой-то, первому один снаряд, огонь!» Над головами прожужжал снаряд и прямо на кухне. из окна видно, поднялся столб земли, слышны даже крики. Наша бабка, как футбольный болельщик, прыгает: «Так их, так их, подлецов, за кур. овечек, за огуречную гряду! Ты, милок, магазин разбей у подлецов. Мы­ло есть, а не дает, давай марки какие-то. Так, так!» Пристрелка прошла очень удачно, все видимые цели были пристреляны. В доме жарко, с ме­ня течет пот. Наша бабушка с серьезным видом: «Я, дитятко, всю жизнь буду за тебя молиться богу Александру Македонскому». Ничего не ска­ зав на это, думаю, с ума спятила, какое отношение имеет древний полко­водец к религии, и только через много лет узнал, что, действительно, есть иконы Александра Македонского, Дмитрия Донского, Александра Нев­ ского.

Через день полковник Репников сказал: «Вам, Черезов, наблюда­тельный пункт придется переместить на гору, место разведка нашла, ни­ кем не занятый блиндаж. Тропинки немецкие есть, но они этот блиндаж не обнаружили. В ночь проведи связь и располагайся. Наблюдение толь­ко стереотрубой, чтоб не обнаружить себя». Ночью проехали до этой де­ревеньки, по речке провели связь и вправо на крутую высокую гору, по тропинке поднялись к блиндажу в кустиках ельничка, на гребне. Сосенки в рост человека. Вывели колено стереотрубы. Говорили только шепотом, потому что неподалеку фашисты ходили выше нас и громко разговарива­ ли.

К утру, панорама как на ладони, все вижу: вело Вишнее, справа их чистое километровое поле, а далее осиновый лес, дальше прямо дру­ гие деревни, занятые фашистами. Сердце тукает, когда же будет приказ вести огонь. Вдруг команда Чапаева: «По наблюдательному пункту (чер­дак барского дома) огонь!» Затем перенес огонь на артиллерию против­ ника. Из леса пошли наши танки. На глазах подбили наш танк, но я пере­нес огонь и разбил пушку противника. Затем вторую и третью. Четвертая где-то была, видимо, ранее выведена из строя. Пехоту заставили залечь. Стреляют дзоты из Вишнее на склоне оврага. Выпустил много беглого

 

144

145

огня, замолчали. Подошли Солодов из второго дивизиона, другой арт­ полк, я им корректировал огонь.

В село идут наши танки и пехота. Такой радости не помню, когда имел. Метров 200 разделяло меня от противника, сбежал вниз, чтоб по­смотреть свою работу. Все сошлось, что предполагал, где что размеща­ лось. У первого дома лежит раздетый без шинели молодой выхоленный стройный немецкий офицер, без шапки, волосы белые курчавые, с ры­царским крестом и ленточкой в петлице пуговицы, тогда это отличие мы не знали. Рядом 4 человека расчета, прямое попадание в расчет орудия. По улице много убитых, смотреть времени не было. Смотрю, старушка стоит и плачет. Я спрашиваю: «О чем плачешь?» - «Зачем наши по до­ мам стреляют, убили невестку». Мне стало ее жаль, говорю: «Это не мы, а «Катюша» бьет по площади» (а здесь был след залпа «Катюши», дома все горят).

Посмотрел на бугор с вишней, здесь было непредвиденное. Дзоты с накатом, пролиты водой, землей присыпано, щели сообщения. Масса убитых, разбитых орудий, диски автоматов. Кровь в блиндажах, на снегу, на черных кустах вишни, на оставленных танках, машинах. Но основная масса немцев по логу ушла с ранеными в другое село. Ребята нашли ав­ томашину, нагруженную крестами. Железный крест - это высшая награ­ да немцев. Кресты черные и красные.

Подошли командиры Солодов из второго дивизиона, люди друго­ го полка. Пошли к нашему подбитому танку Т-34. Спрашиваю, как было дело. Танкист говорит: «Неожиданно немцы выкатили на дорогу пушку и в упор выстрелили в лобовую броню». На брони было белое, как молоко, пятно с лучами в стороны, но броня стерпела. Спрашиваю, а как почув­ствовал сам. «Меня оглушило, а в это время вторым выстрелом немцы разбили гусеницу». Я ему говорю: «А ведь это я трахнул по немецкому орудию, там мой наблюдательный пункт, на горе». «Пойдем, - говорит танкист, - посмотрим на моих убийц». Пошли и снова посмотрели на орудие немцев. Снаряд попал у станины. Станина погнута, расчет лежит убитый, воронка совсем небольшая, в замершем грунте. Идет Солодов, громким голосом: «Борис. Борис, все перед тобой трепещет». Посмея­ лись.

Приехал командир дивизиона, поблагодарил за выполнение зада­ чи. Село было взято без единого нашего человека в потерях. Танк наш, который стоял, быстро «обули» в гусеницы, и он пошел своим ходом.

Это, пожалуй, было самое удачное для меня сражение. Ярко све­ тило солнце. Я видел, как на полигоне или тренажере, движение и сопро­ тивление противника, действие в небе наших и немецких истребителей, как мгновенно сходились, строчили из пулеметов, подбивали, с черным «хвостом» дыма уходили за горизонт леса. Боевые порядки танков, мгно­венные остановки для выстрелов. Атаки пехоты, разрывы снарядов.

В последнее время противник «засек» и наш наблюдательный пункт. Начал стрелять фугасными снарядами, выворачивая деревья, бил минами, но во время стремительных атак нашей пехоты не было возмож­ности уничтожить мой наблюдательный пункт.

Темнело. Подошли мои огневые расчеты, пришли и другие бата­ реи. Подъехало командование. Познакомило с обстановкой. Село Виш-нее освобождено, это бывший опорный пункт немцев, появилась воз­ можность лесом проникнуть в тылы противника и с ходу захватить шоссе Москва-Варшава.

По шоссе сплошным потоком двигались войска из Западной Ев­ ропы, рассчитанные на новый удар по Москве. Наше командование сразу же после взятия Вешнее стало составлять списки добровольцев из числа комсомольцев, членов партии. Но когда изъявили желание ехать все, ко­мандование решило направить добровольные батареи, а остальным ос­таться на фронтовой полосе сдерживать контратаки противника. Здесь противник превосходил в живой силе и технике, но немцы были мало приспособлены к суровой зиме. Носили двойные шинели, а на сапоги надевали соломенные корзинки-боты, сшитые из жгутов соломы, на го­лове (на пилотке или шлеме) женские платки, шарфы, куски материи. Объявлено на совещании решение немецкого командования: артиллери­ стов в плен не брать, и ответное решение нашего командования - немцев в плен не брать, а уничтожать.

Каждый командир батареи, который идет на задание, должен на­писать завещание, в случае гибели кто должен взять на себя командова­ние вторым, третьим и четвертым. Первый, как обычно, заместитель по строевой, оставался первым по положению. У меня первым был записан лейтенант Костро Владимир, зам. командира по строевой части; второй,

 

146

147

кто должен заменить в случае моей гибели меня - младший лейтенант Носач Петр, командир 1 огневого взвода, третьим - Цацулин Володя, старший сержант, командир взвода управления. Четвертым - лейтенант Каракотян Аганес Ашотович, командир 2 огневого взвода. Дали адреса родителей или знакомых. Здесь же многие подали заявления в партию. Починили обувь, одежду, получили и надели новое белье. Разобрались с лошадьми: расчистили копыта, подтянули подковы, перековали. Выдали водки во фляжке. Почистили орудия, привели в порядок личное оружие, получили патроны, снаряды, поточили клинки. Клинок был тоже личным оружием командира в артиллерии на конной тяге. У рядовых карабины и автоматы. Как личное оружие получили гранаты лимонки, а также про­тивотанковые, и бутылки с горючей смесью. Взяли небольшой запас мо­ роженого картофеля и конины.

Немцы в трех километрах, путь в тыл предстоял по лесу за десят­ки километров. Дорога была исследована нашей разведкой, во главе ко­ торой был командир взвода управления разведки дивизиона лейтенант Алексей Дмитриевич Никитин, очень серьезный ответственный коман­ дир. Впереди пошла танковая бригада, сделала хорошую торную дорогу в снегу для упряжек с орудиями и обоза со снарядами. Это было в по­следних числах января 1942 года. Ночью двинулись вверх по склону со­ сновой горы, пологая гора поднималась вверх. Высокие сосны закрывали дорогу и двигающиеся колонны артиллеристов, их радостные лица осве­ щала луна, слева вдали поднимались периодически осветительные фос­ форные немецкие ракеты. У всех была радостная мысль: «Завтра возь­мем шоссе и погоним немца дальше». Такой техники, в т.ч. и самолетов, ранее в бою еще не было. Двигались тихо, говорили шепотом, чтоб не обнаружил противник. Дорога без остановок, длинная зимняя ночь.

Рассветало. Едем, все лес и лес, глубокий овраг сходит на нет. Впереди большая поляна. Первая батарея Миши Солодова остановилась на отобранной огневой позиции с круговым обстрелом около дороги из Вишнее, на краю поляны, по 2 пушки с той и другой стороны. Проехав 200-300 метров, останавливаю батарею и я, на месте какой-то лесной границы. Сзади и спереди поляна, а здесь лесная ленточка 2-3 метра ши­риной. В ней-то и замаскировал свои пушки. Пообедали сухим пайком, воды принесли из речушки. Костров, кухни разводить нельзя. Блиндажи с накатами бревен готовые, наши или немцы сделали, неизвестно. Заняли

для личного состава батареи. Вырыли погребок для снарядов, с хорошим перекрытием под елочкой. Справа погребки для снарядов дивизиона и еще блиндажи командования дивизиона. Присыпаны снегом ходы, за­крыты палатками. У орудий вырыли ровики для расчетов орудий, два орудия отремонтировали (от непосильной стрельбы за прошлое время). Поблескивали замки. Для лошадей овес есть, нет сена, а их под семьде­сят. Ежедневно нужно достать 2 воза сена (7 центнеров). Дал команду искать стога сена в лесу; бесполезно, немцы сожгли все солому, сено, соломенные крыши сараев. Даю команду заготавливать и скармливать хвою. Лошади после трудного длительного пути стали есть хвою.

Поехали на рекогносцировку местности (определение точек на­ водок, реперов, целей), выбор наблюдательного пункта. По шоссе Моск­ ва-Варшава непрерывно идут колонны автомашин, так и чешется язык дать команду по телефону, стукнуть по таким мишеням, рядом на виду у всех. Но - дисциплина есть дисциплина. Снаряды дают счетом на при­ стрелку, 80 рублей снаряд. Сравниваешь зарплату комбата - 90 рублей в месяц, на фронте 100 рублей. Жалеешь их и сам.

Провели связь к наблюдательному пункту на опушку леса в 2 км от шоссе на фронте сел Барсуки и Карпове, а наблюдательный боковой пункт против села Ситское. Боковой пункт оборудовать приказал коман­ диру взвода управления старшему сержанту Цацулину Владимиру для самостоятельной стрельбы. Батарея имела все, о чем мечтал: связь, сна­ ряды. В голове десятки вариантов организации огня по селу и дороге. Опыт был уже накоплен порядочный. Батарея слаженная, кадры коман­ диров сильные. Правда, у Каракотяна и Носача, двух командиров огне­вых взводов, были иногда признаки раздора, т.к. Носач был не артилле­рист, а десантник по специальности.

Вечером перебрались на наблюдательный пункт, все тихо. Весе­ ло, большая уверенность в успехе. Но иногда бывает чувство какое-то, думаю: «Тишина перед бурей». Ночь светлая, иногда со стороны против­ ника взовьется белая ослепительная ракета и падает на нейтральном по­ ле.

В 4 часа 2 февраля моя батарея первой открыла артподготовку. Подключилась первая батарея Солодова Миши, 76 мм. С одного со мной наблюдательного пункта ударили пушки второго дивизиона. Вышли на­ ши танки. Пошла в атаку наша пехота. Бои загорелись в самом селе. Бои

 

148

149

шли за каждый дом, сарай, улочку. Со стороны Юхнова налетели бом­ бардировщики и истребители-штурмовики. Подошли немецкие танки, завязался бой, нашей пехоте и танкам пришлось часть села оставить, а затем отойти в правый лес и нейтральную полосу снежного поля. Нале­тели снова пикировщики, стали на снегу расстреливать наших красноар­мейцев. Потемнело. Пошли за обедами на батарею, голова кружится от постоянного разговора команд по телефону. Кончились снаряды. Заказы­ ваю огурцов (фугасные), гороху (шрапнельные), болванок (бронебой­ ные). Снаряды на батарее, уже разгружают с подвод лошадей, привезли вино, сухари, сахар, брикеты гороха и пшенки, консервы свинины.

Утром 3 февраля со всех сторон по батарее ударил ураганный огонь немецких батарей. У одного орудия порвало резину колеса. Долго возились с ним, но привели его в рабочее состояние. Тут же, пользуясь чурбаком при разводе станины, чурбачок под одну станину, а вторая раз­ водится свободно, затем ставили второй чурбак под разведенную стани­ну, убирая с первой. Разводим первую, выбиваем чурбак со второй, ста­нины падают на место. Стволы перед этим надо привести в боевое поло­жение. Так у меня было уже третье рацпредложение.

Пролетели бомбардировщики, сбросили бомбы на развилки до­ рог, двухтонные бомбы. Говорили, что это впервые они применили. За­ чем, думали, это, а затем, позднее, поняли. Ни подводы, ни танки пройти по дороге не могут, а рядом снег глубокий, деревья густые, кусты. Во­ ронки глубокие до воды.

Настроение у всех сосредоточенное, боевое, возьмем село завтра, все пристреляно, наблюдательные пункты со связью. Орудия хорошо за­ маскированы, снарядов большущий запас. Лошадям в лесу нашли стожо- чек сена.

Утром снова пошел на наблюдательный пункт, там эту ночь де­ журил Солодов. Рано утром началась артподготовка. Стреляли выбороч­ но по огневым точкам противника по просьбе командиров полков. Сколько было, не знаю, точно помню 2 пехотных полка, 2 батареи 1 ди­визиона. Зенитный дивизион полностью, батарея второго дивизиона, чет­ вертая лейтенанта Вовченко Сергея Степановича, танковая бригада, на­целенных в основном на Карпове и Барсуки. На охрану этих деревень гитлеровцы передислоцировали крупную мобильную танковую часть и большое количество артиллерии, крупную авиационную часть. Шоссе мы

ночью простреливали, пользуясь световыми точками наводки. Мы при­менили это первыми, немцы же ночью стреляли по площадям, прицель­ ный огонь не вели. Наступление снова не удалось, большие потери с обе­их сторон, много убитых, раненых. На нейтральной полосе снег в серых точках от трупов, трупы никто не собирает. Налетели «Юнкерсы-88» и стреляли наши трупы и раненых и так до самого вечера. В следующую ночь снова шоссе забили машинами, стреляли и днем, их танки расчища­ли шоссе, было и их шоссе перерезано. Весь день над нами кружатся фа­ шистские корректировщики, «бронированные рамы».

4 февраля не пришла почта, не привезли продукты питания и фу­раж лошадям, дорога в лесу была перерезана противником. По лесу бро­дит разведка противника, нападает на наших связистов, нарушает теле­ фонную связь. Лучшие землянки отводятся раненым. Вышли медикамен­ты, плохо с водой. Речка, где брали воду, простреливается со всех сторон противником. Воду брали ночью, ползком. Ходили по жребию, кому вы­ падет такое «счастье».

Снова наступление на эти деревни, и снова не удержали. Все вре­мя на улице, страшные морозы. Развелось столько вшей, но время соби­ рать их было только тогда, когда сидишь «по большому» на снегу. Когда уходишь, то остается серое место на снегу от них. Тело жжет, боли не чувствуешь. У меня под правой грудью вши проели до ребер рану 5x8 см. После того, как обработал водкой и сделал с водкой бинт, стало зарас­тать. Сапоги замерзли, снять с ног уже невозможно. Отогревая в землян­ках, снова подкручивали суконки, бумагу, бинты. Под шинельку надева­ ли лошадиные попоны, фуфайки, много людей обмораживалось и замер­зало. Кровь выступает на губах, трудно говорить. Отращиваю усы.

Опытным был командир первого огневого взвода Петя Носач. Каждый раз говорит: «Комбат, вооружайся, чем можно. Каждый патрон в бою стоит жизни». Я имел 2 гранаты против танка, карабин, автомат, штык немецкий, наган ТТ, 2 диска патронов.

Приказ командования: отрезать Юхновскую группировку про­тивника, перерезать шоссе Москва-Варшава в районе сел Карпове, Бар­суки. Бьем машины и танки противника на шоссе, потери противник не­ сет большие. Большие потери с обеих сторон.

 

150

151

Большой налет авиации. Бомбы спущены в основном на зенитный дивизион и на лошадей, которые стояли в укрытии в лесу. Убило 2 лоша­ ди.

Работы очень много. Забот еще больше. Нужен фураж, заготовка хвои. Газет не поступает, по комсомольской работе только прямые кон­ такты с красноармейцами, что все будет с часу на час - и фураж, и пита­ ние, и снаряды.

На батарею приехал начальник штаба полка капитан Бобров. Объявил, что противник взял Вишнее. Таким образом, единственный ко­ридор был перерезан противником. С 4 февраля 1942 года противник сжимает кольцо окружения. Мое предложение было вывести раненых, взять Барсуки и Карпове и двинуться на сближение с лыжниками, кото­ рые были где-то неподалеку.

Налеты авиации начались методически через 2 часа. Била артил­лерия противника. После одного налета Смольский (замполит, пожилой, лет 45. бывший директор машинно-тракторной станции в Белоруссии) приносит красный снаряд, который прилетел в его палатку, но не разо­ рвался. Некоторые солдаты из землянок переместились в палатки, так как землянки занимали раненые, которых прибывало с каждым часом все больше. Поступила телеграмма от Сталина: ждать помощь, держаться.

На следующий день наступление на Барсуки и Карпове. После нашей артподготовки пошли в бой танки, поднялись с исходных рубежей наши пехотинцы. Села были взяты. По шоссе справа немцы выслали большую колонну танков с автоматчиками, с боем наши оставили села. Начались методическая бомбежка рубежей нашей пехоты и расстрелы на бреющем полете штурмовой авиации. Пехота отступила на опушку леса. На исходных позициях лежали мертвые наши красноармейцы и ближе к селу убитые немцы. С наблюдательного пункта видно. На белом фоне темные точки, воронки, в них группы людей мертвых и раненых, а само­леты бомбят их и расстреливают из пулеметов с бреющего полета штур­мовой авиации. Мертвые тела расстреливались до самого вечера.

К вечеру пошел на батарею. После очередного артналета постра­ дали блиндажи с ранеными и землянка первого огневого взвода. Попало 2 прямых попадания вовнутрь землянки. Один разорвался и поранил и убил их, красноармейцев, а второй зашел в живот кузнецу и убил его. Снаряд не разорвался. Затем, осматривая территорию батареи, можно

было видеть с десяток неразорвавшихся снарядов. Смерть и ранения по­ всюду. Боль на сердце начинает притупляться. Заботы о фураже, пита­ нии, голод, заедают вши. Ждем помощь, смотрим вверх, ждем самолеты.

6 февраля съел последний сухарь. Питаемся мозгами и печенью лошадей. Привыкли к сырому. Но вышел и этот продукт, нет ничего. Нет запасов патронов к карабинам и мало снарядов. Начал писать дневник за каждый час, кто найдет дневник (хотя они и были запрещены) - перепра­ вить отцу. Очень я его любил, он и его братья были для меня идеалами.

Держать шоссе под обстрелом батареи - это мой долг. Пренебре­ жение к смерти становилось обычным делом; по моему мнению, и у большинства и даже у всех единое стремление - если умереть, то с боль­ шой пользой для родины. Все стали какие-то бесстрашные.

Видны немецкие блиндажи под еловыми ветками за дорогой от батареи лейтенанта Солодова. У танкистов нет снарядов. Зенитный диви­зион практически выведен из строя. Снова авиационный налет, сплошной гул, наверное, нет квадратного метра, куда не падал бы смертельный груз.

Попросил у командира дивизиона капитана Розенфельда дать огонь по траншеям немцев в лесу. Разрешил. Расковыряли их землянки. Больше тут их не было, в километре от нас, переселились в другое место. От когда-то густого добротного леса ничего не осталось. Методический огонь бомб, снарядов, мин не оставлял ничего. Деревья становились бе­лыми, а снег черным, сплошные ветки, хвоя, земля, ветки остриженных осколками лиственных деревьев и кустарников.

Отмечаю каждый час событий: «До такого-то часа живы». Немцы методично через 2 часа ведут огненные налеты на огневые позиции, а в районе мест сосредоточения пехоты непосредственно у сел Карпове и Барсуки ведут бомбежку и расстреливают из самолетов-штурмовиков живых и мертвых. Застывшие трупы перебрасываются и дробятся под разрывами снарядов и бомб. В желудке сначала было жжение, которое снегом компенсировалось. Воды достать было негде, речка, что была не­подалеку, в районе 1 батареи или, вернее, метрах в 200, простреливалась немцами днем о ночью. Откуда бралось столько сил, были и пожилые. Вспоминается один саратовский, лет 45 ему было, успевал делать все, часто говорил: «Комбат, умрем, но немца на Москву не пустим». Прото­ ренная дорога на наблюдательный пункт была знакома, где можно идти в

 

152

153

полный рост, а где дорога простреливалась. В свободную минутку соби­рали с себя вшей, их были тысячи за 5-10 минут после сбора, снег вокруг тебя становился серым. У некоторых проедали отверстия в мягких частях тела, особенно на груди.

Наступление на деревню Барсуки огнем корректировал с дерева. Наши танки вошли в деревню. Подошли по шоссе немецкие танки с пре­ восходящими во много раз силами. Наши танки по приказу командова­ния возвратились обратно на исходные позиции в лес. На НП подключи­лись батареи второго дивизиона (точно не помню). Возвратились по вы­ зову командира дивизиона капитана Розенфельда на огневую позицию. В землянке были, кроме него, батальонный комиссар, военный комиссар 911 артполка Кривоносое Николай Ефимович и старший политрук Гай- ворон Николай Федорович, комиссар 1 дивизиона. Мне приказано дер­ жать шоссе, в мое распоряжение передаются батареи нашего дивизиона, второго дивизиона, зенитный дивизион и танковая бригада. «Начальник штаба дивизиона А. Шабанов ранен, очень тяжело, будете начальником штаба дивизиона». О командире полка майоре Чапаеве и командире пер­вой батареи Солодове на мой вопрос ничего не ответили.

Подошел к своей батарее, там ждал меня командир пехотного ба­ тальона, какого полка, не припоминаю, и говорит: «У меня в батальоне осталось 7 человек. Сегодня или завтра, чувствую, убьют и меня. Я окон­ чил академию, - и продемонстрировал, из пистолета выстрелом сшиб с вершины березы маячивший желтый листок. - Не думал так умереть. Ес­ли сегодня останешься жив, передай по адресу жене письмо и попробуй сохранить вот эту гармонь».

Положение у меня серьезное: убит в артналете мой дорогой и любимый конь, половина артиллерийских лошадей, мало осталось лич­ного состава в расчетах. Позднее, кто остался в живых, все помнят это кошмарное время. Перед отправкой на наблюдательный пункт написал завещание, что в случае смерти меня должен заменить в командовании Костро Владимир Степанович, убьют его - Носач Петя, на третьем месте Каракотян Авансе. Вышел из ровика первого орудия. У орудия ощетини­ лось колесо, большой крен направо. Раскидан погребок со снарядами. Где стояли лошади, там куски мяса. Попали они под бомбежку с самоле­ та. Продолжаю делать ежечасные записи в дневнике, что жив, и кого убило. Провожу перестановку орудий батарей, так как все было немцами

пристреляно. Убит генерал, передали по телефону. У немцев приказ - артиллеристов в плен не брать, у нас приказ - немцев в плен не брать.

Управление сосредоточилось на моем наблюдательном пункте и боковом, Цацулина Владимира. Наше дело держать под обстрелом шос­ се, не пропускать немецкую технику на Москву. На огневые позиции ар­тиллерии и траншеи пехоты методично через час 30-минутные налеты. Госпитальных блиндажей нет. День и ночь обстрел, нападения на наблю­дательные пункты. Большое скопление артиллерии, здорово бьют зенит­ные орудия по пехоте противника и «Катюши». Командир дивизиона «Катюш» сейчас все время со мной на наблюдательном пункте.

Шел 6 или 10 день сужения кольца окружения. Перестрелки с немцами со всех сторон. Экономим патроны, снаряды, стрельба только одиночными. Ждем помощь. Передали телеграммы Сталина - держаться, помощь будет. Все думали о припасах и лошадях. Над огневой позицией появился наш У-2, сбросил 3 мешка сухарей и несколько ящиков с авто­ матными патронами. Сухари делить не пришлось, т.к. не нашли, а патро­ны строго поделили, в том числе и я набил 2 диска автомата.

Голод, вши, ненависть к противнику. Привели с реки немца, до­ просили. Оказалось, что их наблюдательный пункт рядом. Разбили их наблюдательный пункт, выбили немцев. Вести с отправленных обозов с ранеными очень плохие. Большинство их погибло.

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ЗА БАРСУКИ

Корректирую огонь с дерева, сначала с ивы, затем с березы, как начнут ураганный огонь трассирующими светящимися пулями с пулеме­та, переселяюсь в другое место. На редких лиственных деревьях, как те­терев, чернею. По мне стреляют из пулемета, пули повсюду. Все при­стреляно, горит у немцев все. Справа в село зашли наши танки, с другой стороны заходят танки с нашими опознавательными знаками - немецкие. Завязался бой. На наблюдательном пункте и из второго дивизиона, ка­жется, командир взвода управления; часов в 10-11 их отозвали вместе с телефонистом, они снялись с НП. Сообщили с огневой - убит Костро Владимир (но он был тяжело ранен). Прервана связь с Устинкиным, ок­ ружен и не отвечает Цацулин. Порвана связь с батареей. Послал связи­ стов, связь на время стала работать. Подключаются к ней немцы. Затем

 

154

155

по связи кто-то говорит: «Первый, срочно снимайтесь», я переспросил, но связи не стало. Пошел по связи, по телефонным проводам. В одном месте обстреляли немцы. Вернулся, а затем снова пошел к огневой пози­ции. Дорогой встретил группу в 6-7 человек. Меня спросили, кг о стрелял из пушек, вел огонь. Я говорю. «Я стрелял». «Пехота просила расцело­ вать Вас. А почему у Вас на губах кровь?» Посмотрел - действительно, кровь на губах, видимо, губы потрескались на ветру и кровоточили. По­ сле чего я прошел на батарею.

На батарее не было ни Носача, ни Каракотяна, ни Цацулина. Как позднее выяснилось, ушли на прорыв раньше. Все землянки набиты ра­ неными. Нет ни одной землянки без прямого попадания снарядов. Кто держался на ногах, вышли из землянок. Немцы в белых маскхалатах ата­ куют огневую позицию, стреляем, отбиваем. «Товарищ командир, не бросайте нас. Умереть - так вместе». Страшно смотреть на них. Собра­лись командиры, зенитчики, минометчики «Катюш», танковой бригады. Решили по предложению первого заместителя начальника штаба артил­лерии, старшего лейтенанта Владимира Чанова идти на прорыв. До этого его на огневой позиции не было видно, он был ранен в левое плечо шрапнелью. (Кстати, за последнее время противник лес обстреливал шрапнелью и картечью, когда снаряды рвутся на высоте деревьев, начи­ненные шариками, которые «веером» поражают живую силу). Он был на коне командующего артиллерии дивизии полковника Репникова; блед­ ный от большой потери крови.

В ложбине зажгли костры и открыто варили конское мясо. Разда­ вали по маленькому кусочку мяса и автоматные патроны. Отдаю приказ уничтожить орудия. Насыпаю горсть песка в ствол орудия, и выстрелом рвется ствол. Одно орудие не уничтожили. Я приказал спрятать чеку за­ твора (она индивидуальная для каждого орудия). Спрятали ее в снег око­ ло землянки, отсчитав шагами от дерева. Всем сказал, что скоро будем здесь обратно, орудие пригодится. Амуницию и личные вещи приказал закопать в траншею около огневой зенитного дивизиона. Был у меня не­ большой коричневый чемодан, где хранились песенники, написанные от руки, любил я песни и часто пел для души. Дневник, письмо, фотогра­фии. Туда же сложили седла, сбрую, амуницию, шансовый инвентарь для орудий, противогазы, котелки и закопали землей и снегом. Делалось бы­ стро.

Искал связь с Репниковым, Чапаевым, Кривоносом, Розенфель- дом. Чанов был бледен и безучастен ко всему происходящему, ему плохо было дышать.

В ложбине у костров были построены все раненые, кто мог нести оружие. Их было всего до трех тысяч. Вышло в строй, наверное, около тысячи, а здоровых было совсем мало. Из моей батареи было человека 4, из других тоже мало. Пошел попрощаться с Владимиром Костро, но в траншеях и блиндажах было столько раненых, его мои товарищи не на­шли. На плащ-палатке со стороны огневой первой батареи несут коман­ дира второй батареи лейтенанта Устинкина, тяжело раненного, в блин­даж санинструктора. Доложили, что скончался. Это было 17 февраля 1942 года в 3 часа дня, светило солнце. Ни одного выстрела. Начал по­ рошить мелкий снежок.

ВЫХОД ИХ ОКРУЖЕНИЯ

Потеряв всякую связь, решено пробиваться на Михеево, т.к. еще при разговоре с Розенфельдом, Кривоносовым и Гайвороном было из­вестно, что село Вишнее и Андреевку противник снова захватил, а Ми­ хеево - это место, где стояли наши батареи до выхода в тыл противнику.

Из дивизии непосредственно на шоссе были направлены началь­ ники штабов частей и добровольные подразделения, готовые умереть за дело, в любое время. Вспомнил командира батальона, убитого вчера, ад­рес его жены в кармане, гармонь в блиндаже. Охватила мысль об ответ­ ственности за жизни всех, матчасть, шоссе.

Продумываю все до деталей. Отдам свою жизнь за них, не разду­ мывая, и они за меня ответят тем же, такая была уверенность. Такая рус­ ская душа - брать чужую вину на себя. Патронов досталось не многим.

Посылаю разведку. Разведка вернулась. Путь свободный. Нача­лось продвижение по лесу. Через некоторое время вдруг неожиданно в упор ударили по нам пулеметы. Сплошной огонь. Казалось, на каждые 4 метра пулемет. Стреляют со всех сторон, полетели гранаты. Начался ру­копашный бой, стрельба автоматов, крики «за Родину, за Сталина!», кри­ки раненых, которые не в состоянии были бороться с противником. Сме­ щались наши и немцы. Наши стреляли одиночными патронами, берегли пули. Дрались штыками и кинжалами. Дрались как в кино. Не родился

 

156

157

новый Лермонтов, который бы написал: «Смешались в кучу кони, лю­ ди...» Сверху обстреливал шрапнелью...

Вышли через час или два на немецкие палатки из хвои. Ходят два немца. Быстро прострочила очередь, и немцы упали.

Собралось нас примерно всего 150 человек, кто остался в живых. Под луной сверились с картой, где примерно находимся, куда двигаться.

Решено разбиться на мелкие группы по 15-20 человек и выхо­дить, т.к. патронов мало. Лес наводнен немцами.

Ночь шли по каким-то тропинкам, соблюдая тишину. Затем тро­пинки кончились, шли по пояс в снегу, сил нет, вытаскивая одну ногу за другой осторожно. Помогали раненым.

Начался рассвет. Кругом немцы разговаривают в полный голос. Группой человек 20, большинство раненых, остановились на небольшой полянке в густом березняке, сосчитали патроны, съели крошки кобыля­тины. Решили день пробыть в лесочке, а ночью двинуться на Михеево.

Прошел немецкий танк, немцы ходят большими группами.

С темнотой пошли снова на восток мелкими группами. Идем, все изнемогают. Вспоминается золотогривый конь, который так берег меня, а я его не сберег, самодельные лыжи, которые выручали в детстве. Идем след в след. Через 200 шагов смена: задние идут вперед, а передние в зад. Автоматы, ножи и гранаты наготове.

Отправляем по жребию в разведку. Она не возвращается. Видимо, замерзают или теряют след.

Слева послышались страшные крики раненых. Пошли туда, там никого уже не было. Вышли на большую поляну. Противник обнаружил осветительными ракетами. Залегли. Ударила батарея или танки. Послал разведчика вперед. Не вернулся. Впереди показались черные кочки на снегу. В 10-15 метрах от меня ударили автоматные очереди. Я бросил вперед гранату «лимонку». Взрыв внизу, крики. Сплошной треск автома­ тов и взрывы гранат. Я лежал несколько впереди группы и справа. Закри­ чали раненые сзади и слева от меня. Кончились у меня автоматные па­ троны в диске. Отстегиваю диск, вставляю в автомат другой - не идет, видимо, забился снегом или хвоей. Сбрасываю сумку, т.к. в ноге стало мокро, и боль в левой ноге и под грудью.

Хорошо помню, как левой рукой засовываю сумку под наст, а сам обертываюсь вправо. Кажется, на выстрелы или хруст. Надо мной немец в черном костюме с поднятой лыжной палкой.

ПЛЕН

...Удар был такой силы, что в памяти на всю жизнь запомнилось. Если бы немец не вонзил в меня палку, наверное, или, вернее, точно вос­ пользовался бы я второй гранатой-лимонкой, а затем наганом, в нем тоже были 1 -2 патрона. В экстремальных условиях мысли бегут молниеносно, видимо, из глубины пробуждается инстинкт, переданный от животных, и теряется, когда тяжело ранен. Форма на мне офицера-артиллериста.

Везли, видимо, на лошади меня, время от времени приходил в се­бя. Особенно болела поясница, трудно шевелить ногой, резкая боль в ле­ вой пятке.

Очнулся в полной темноте. Стонут, просят бинта. Кто-то сует в рот соленых грибов (по вкусу, видимо, белые засоленные). Попросил еще, встал на ноги, идти можно. Нащупал бочку, которая была открыта, поел. Набрал в карман. Ногу жжет, резких движений делать нельзя, спи­ ну наклонять нельзя. Взял перочинный нож и разрезал голенище валенка. Пятка была мокрой от крови. Достал бинт, крест-накрест перебинтовал пятку, перевернул портянку, одел разрезанный валенок, затем через не­ которое время застывшая кровь в валенке стала давить на рану, пришлось валенки сменить и разрезать второй валенок.

Кто был в подвале, в темноте не было видно. Раненые стонами просили пить и бинтов. Утром вытаскивали на допрос. У дверей подвала стояли молодые женщины и говорили, что артиллеристов расстреливают. Немцев привезли убитых 2 подводы, человек тридцать, штабеля разбира­ли и рыли могилы. Немец-ксендз читал у могилы, их закапывали в не­сколько ям. Выволокли меня, завели в дом. На полу лежало 4 человека убитых. Одного допрашивали. Я достал часы (подарок одного красноар­мейца, часового мастера; часы показывали, кроме времени, дни, месяцы, полнолуние) и отдал немцу, который вел на допрос. Он быстро взял часы и вытолкнул меня из дома, увел обратно в подвал без допроса.

Под вечер на лошади увезли в какую-то деревню, небольшой дом. Дом охраняется. Выбивает из памяти, ногу почти волочу. Привели к рус-

 

158

159

скому. Спрашивает русский старик, седой: «Из какой части, какой род войск, какая должность». Говорю то же, что говорили женщины из под­вала, когда поили водой, надуманное. Всему поверили. Боль страшная, а сказал, что не ранен, потому что женщины сказали, что раненых, артил­ леристов, евреев, комиссаров - всех сразу же расстреливают.

К вечеру прилетели наши бомбардировщики. У дома лежит не взорвавшаяся бомба. Дают мне лом - «выкапывай бомбу». Думаю, слу­чай геройски умереть. Все разошлись, и многие деревенские из домика смотрят. Немцы фотографируют. Я стукал вокруг ямки ломом. Затем подходят офицер и несколько солдат, в это время я ударяю ломом в ста­билизатор. Взрыва нет. Пошел пот, какое-то ощущение холода, дрожь. Увели меня к машине и повезли с полузамерзшими людьми.

Привели на допрос к немцу в белой барашковой шубе. Перево­ дчик сразу ударил по голове. Зазвенело в ушах, но я не упал. Немец спрашивает: «Партизан?» Отвечаю: «Нет». «Какая часть? - Пехота. - А форма артиллерийская». Говорю, что одел дорогой с убитого, в моей много вшей было, а это форма танкиста. Оставили в этом доме с мужи­ком чернобородым. За заборкой еще было человек 5. Ночью старик сует мне кусок расчески и говорит, что это пароль: «Меня утром расстреляют, а ты слушай и запоминай». Начал нести галиматью о корпусе Белова, коннице Гусева. Смотрю - что-то не то. Посмотрел - на нем часы, а меня всего ощупали в этом доме. Что-то не то, говорю ему: «Тебя утром, а ме­ ня вечером расстреляют, лучше подумать, как твои сведения доставить. Ты же сам видишь, если я сбегу, никуда не уйти, посмотри ноги». Он го­ворит: «У тебя температура». И действительно, он меня щупает, трясет. Видимо, я приходил в себя и снова как засыпал, ничего не помню. Про­шла так вся ночь. Утром приходит немец и спрашивает старика: «Он или нет?» Старик говорит: «Нет, не он». Смотрю, чернобородый достает эти часы, смотрит на часы и говорит: «А мне куда?». Немец говорит: «Оста­ вайся здесь».

Утром посадили на грузовую машину (один стучит замерзшими кистями о дно машины) и повезли. В лесу машину остановили и говорят: «Вылезай». Я не вылез - вытолкнули. Я стою у машины. Двое отошли шага 4, хотели оправиться, немец-конвоир застрелил их из автомата. Ос­талось человек 5. Друг другу помогли подняться.

Привезли в небольшой лагерь. Ферма бывшая. Впервые дали по­хлебки, как жидкий клей, не более 50-100 г муки в литре. Нашли кон­ сервные банки, а ложек нет, выпили.

Построили. Там было человек 100-150. Начали раздевать при 40° морозе. В раздетого человека стреляют в упор и оттаскивают в ров (об­ моткой за шею), даже раненых. У меня снял полицай шапку, подшлемник остался, так как туго был натянут, и обстывший сосульками верх зало­жил носовыми платками (подарок девушек к Новому году от Горьков- ской детской больницы).

Вторым проходом стаскивали валенки. Стащили, я остался на снегу в портянках при 40° морозе, ноги обожгло. Говорю: «Валенки в крови». Раскрыли в прорезь один, бросили мне, второй посмотрели, тоже бросили. С кого сняли валенки, расстреляли, очень спокойно. «Что вы делаете?» - раздалось несколько возгласов. Полицай говорит (или пере­водчик, точно не помню): «Все равно умирать, лучше не мучиться, мы гуманные люди». Затем объявил приличный старший офицер: «Комисса­ ры, евреи, цыгане, артиллеристы, раненые, шаг вперед». Кто-то сделал, их отвели в сторону. Затем тех, кто остался, повели в барак. Здесь мне впервые в жизни попало толстой палкой по голове от полицая-грузина или чеченца. Бил он насмерть, но не получилось, защитил подшлемник.

Это было 20 февраля 1942 года. Этот день я запомнил и потом за­ писал в дневник.

Переночевали на нарах в колхозном (бывшем) зерновом складе. Утром 21 февраля на машинах отправили в пересыльный лагерь, где-то около г. Рославля. Бывший животноводческий городок. Въезд в ворота в виде высокой арки, справа арки высокая виселица, висят двое повешен­ ных в шинелях, на груди фанерные доски с надписями: «Они щепали лу­ чину со столбов».

Справа конный двор примерно на сто голов, в нем головами к ок­нам на полу лежат пленные. В другом торце кухня (колхозная кормокух­ ня). Крыши крыты соломой. Слева вырытые рвы 50 метров длиной, 4 метра шириной и глубина 4 метра. 3 из них засыпаны землей и один от­ крытый. В нем аккуратными штабелями лежат наши пленные, в одном белье (одежду, видимо, где-то используют).

Нас разместили в конном дворе, по обоим концам стояли по боч­ке вместо печек и по 6 поленьев сырой осины на ночь. Растопки нет. Ви-

 

160

161

сит приказ: если кто будет щепать лучину со столбов, тому смертная казнь. Печки ночью кто-то растопил лучиной со столба. Полицаи забега­ли, прибежал немец, оставили без горячей воды, утром не дали ничего.

В 12 часов построили в очередь в кухню. Налили черпак супа из полуразложившейся конины, но и это было уже что-то, не кружилась го­лова. Это было 22 февраля. Готовил конину наш бывший помощник ко­ мандира дивизиона по строевой части младший лейтенант Григорий Шехтман, потерянный с наблюдательного пункта. Я его даже сначала не признал. Раньше он был полный, а сейчас вроде стал меньше, взгляд не тот. Он узнал меня и тихонько сунул мне кусок мяса.

Он был потерян на наблюдательном пункте под деревней Поляны в январе 1942 года. Когда я ушел с наблюдательного пункта, его захвати­ ли немцы, больше ничего не успел сказать. Я ему рассказал, как был на­лет авиации на деревню на второй день, кто погибли в тот раз. Говорит мне: «Я тебя задержу через знакомых, на работу не пойдешь завтра». «Меня, - говорит, - называй Остапенко Сергеем, евреев немцы расстре­ ливают. Свою фамилию тоже смени, немцы ее знают». Рассказал ему, что тогда утром немцы разбили штабную батарею, погиб комбат Алексанов, от моего расположения упало 2 бомбы в двух метрах, снесена крыша и раскатаны бревна. Побит зенитный дивизион. «Розенфельд, - говорю, - о тебе плакал (правда, это было много позднее)». Он говорит: «Возьми ук­раинскую фамилию при регистрации. Спрашивай постоянную работу в лесу, уйдешь в партизаны». Я обдумал и посчитал его советы разумными.

Прошел день, ночь - кормление вшей, мороз. Утром каждый тре­ тий и четвертый не вставал. Похоронная команда (кажется, так называли) выволакивала крючками на проход мертвых, некоторые еще дышали, но были обморожены. Затем петлю из обмоток (черных) одевали на шею и вытаскивали каждого по 2-3 человека до рва с мертвыми, там 2 человека складывали аккуратно в штабеля, так они и лежали - без фамилий, без званий, без имени. Родные знают, что пропал без вести. В эту безымян­ную яму чуть не попал и я через несколько часов.

Через некоторое время построили живых, и переводчик, малень­ кий, пузатенький, объявляет на ломаном русском языке: «Есть печники?» Я посмотрел - от бани, где глина, метрах в 500 - лес, дорога в лес, ползти не по глубокому снегу. Говорю: «Я печник». Еще 2 человека вызвались, один из них южанин. Привели нас с баню, там нужно сложить печь, есть

кирпичи, глина, песок. Подошли, а мастера-печника среди нас нет, все понадеялись, что кто-то умеет...

Подвезли в лагерь еще человек 150 новых, и снова чрезвычайное происшествие. Нашли мертвых, у которых съедены голени. Но самоедст­ во это было всегда позором, и быстро нашли, кто это сделал, вывели к яме 5 человек, застрелили.

Недалеко от бани стоял одинокий домик. Нацмен-«печник» по­ шел попить в этот дом, а это было на территории лагеря. Я думаю, сейчас и я попробую пролезть под проволоку и бежать до леса. В это время бе­жит наряд немцев 4 человека, меня и другого обыскивают, нашли у меня конское мясо в кармане, а у нацмена - картошку. Видимо, ему дала жен­щина в этом доме. Гонят ко рву с мертвыми и убитыми, первым выстре­лом в голову офицер застрелил нацмена, но он не упал, хотел что-то ска­зать, немец опять выстрелил ему в рот. Переводчик подскочил ко мне: «Бежать хотел?» Я говорю: «Я ранен, куда я побегу», - скинул сапог, в нем свежая кровь и в ноге боль, - а мясо попало в супу». Отбросил меня в сторону, поднимает пистолет, но опустил третьего и меня. Отвели обрат­ но в коровник (или конный двор). Затем получили суп по литру.

Ночевали и утром поднялись также, каждый третий или четвер­ тый не поднялся. Думаю, буду лежать где-то в штабеле. Построили чело­ век 200. Отобрали самых слабых, оставили в лагере, а остальных повели, в том числе и меня, куда - неизвестно.

Бьют прикладами задних, кто падал - того пристреливали. Бьют с боков, так как все, кому удар был не смертельный, стремились вперед, били передние конвоиры передних. Не помню, как из середины колонны я оказался в ее конце. Удар в голову прикладом получил такой, что от шуму в голове не понял, что произошло. Меня поймали, чтобы не упал, двое наших красноармейцев, и так, хромому, помогли мне продолжить путь.

За 10 километров немцы застрелили 27 человек, около трех чело­век на каждом километре. Через 10 километров дошли до небольшого лагеря (по дороге от Рославля). Подошла машина, и всех раненых, боль­ ных, в том числе и меня, погрузили на машину и привезли в тифозный госпиталь города Смоленска. Мясо по волокнам брал из кармана, чтобы дорогой окончательно из сил не выбиться.

 

162

163

Привезли в старинный кирпичный дом, построили в коридоре, окна забиты фанерой. Пронизывающий мороз. Принесли по байковому одеялу. Заставили на морозе раздеться. Все в недоумении разделись, ос­ тавили одежду и, закрывшись одеялом, босиком пошли по цементному полу в какие-то камеры или небольшие комнаты человек на 5-6. Перево­дчик показал на топчаны и сказал: «Ложитесь и ждите, когда выжарят от вшей одежду».

Закрылся я с головой одеялом. Зябнет голова, закрываю руками, стынут ноги. Чувствую, не выдержать. Начинаю ворочать пальцами ног, затем рук, в коленях, в шее. Так прошло времени около часа. Затем за­ орали немцы. Произошел взрыв. Подбежал переводчик, сует под нос обойму с мелкими авиационными снарядами: «Твое, твое?» Я говорю: «Не знаю, что это». Бежит к другому. Оказалось, обойма такая же была зашита в шинель и попала во вшебойку, там взорвалась. Лежали мы еще час после этого, итого два часа. Еще бы 5 минут, замерз бы. Поднимать стали, говорят: «Проклятый живой». Одели в самую поганую гимнастер­ку, брюки изорванные. Построили уже человек 15. Остальных крючками вытаскивали санитары в другое место. Даже запомнил рядом усатого, который разговаривал под одеялом, а затем замолк и застыл.

Завели нас в небольшое деревянное помещение, там было топле­ но, двойные нары, люди лежат на матрацах, набитых резаной бумагой. Дали место, принесли суп с неочищенной полугнилой картошкой и пайку хлеба, буханку на 8 человек. Развешали на весах из спичек, где-то по 54 грамма на человека. Хлеб я съел, а суп - нет, не выношу запаха, рвет.

Регистрируют. Записался по фамилии Хабаровского друга «Бон-даренко, Александр», а отчество сменить не мог физически и морально, записался «Григорьевич». К вечеру пришли женщины, ищут своих детей и мужей.

Это было 25 февраля. Женщины кое-кому передали по куску хле­ ба. Достался мне сухарь, чистых тряпок из простыней для бинтования ран. Были 2 санитара, специалисты или нет, не знаю, но бинтовать помо­гали, выносили ящик с испражнениями, раз в день приносили кипяченую воду и 1 литр «баланды» в горячей воде размешано 50 г ржаной муки, от чего жидкость сластимая, гнилой картофель готовить не стали, и 54 грамма ржаного хлеба.

На спине лежать нельзя, снова что-то давить стало, посмотреть не могу. Нога загноилась. Боль меньше, но вставать больно. Умирают мно­ го. Рано утром поднимают в 6 часов, убирают мертвых. Определяют, кто умрет на следующий день, называют их «доходягами». Все это жутко. Включена музыка, не наша, гадкая, жуткая. Кричу: «Выключите музы­ку!» - никто не обращает внимания. Затем кто-то выдернул вилку, пре­кратилась эта «чужая музыка». В голове шум, тяжелая голова, ужасный аммиачный запах и запах от не перевязанных ран. Поднял голову - в гла­ зах черный дождик, летят правильной формы совершенно черные ка­пельки с хвостиком. От ужаса закрыл глаза. Что-то со мной происходит. Вижу, как во сне падаю вниз, без конца лечу, на меня сверху падают как будто бы бревна, доски, земля. Думаю, скоро и я лягу где-то среди шта­белей трупов в безымянной могиле. Нет кругом ни друзей, ни знакомых.

Поднялась температура, перенесли в тифозный госпиталь. Поме­щение еще меньше, человек 100, двойные нары. Запаха такого нет. На улицу никто не выходит. Работает врач или фельдшер из русских плен­ных. Лекарств нет никаких. Этот день записал в дневнике, 3 марта 1942 года, на кайме от журнала, который был в набивке матраса. Называют чужим именем, я не отвечаю, признали глухим. Лежу с большой темпе­ратурой, видимо, 4-5 дней был без памяти, так как под подушкой было 4 пайки хлеба. Это, видимо, был уговор людей сохранить мой хлеб, если я

выживу.

Когда пришел в себя, страшно захотелось пить. Выпил литр при­ несенного кипятка и стал щипать по крошке пайки хлеба. Хорошо знал, что если съесть сразу, умрешь. Это все знали, кто не выдерживал, умира­ ли.

Условия были следующие. Утром в 7 часов чай и хлеб 83 грамма из древесных опилок, свеклы и жмыха. В 2 часа пол-литра баланды с 10 граммами муки. Те, кто курил, отбавляли 5-6 ложек из банки и обмени­ вали на табак. Как поступал табак - видимо, приносили женщины под видом жены, сестры, матери. Курильщики зачастую слабли и умирали.

Сыпной тиф - так много наслышался о нем самого страшного раньше. Подумал, каким образом мой организм, истощенный, гниющий, выдержал: или родительская наследственность, или закалка смолоду. Плавал с младенчества, занимался лыжным спортом, прыгал. Наверное, помогло то и другое. Особенно же помогло мне внимание ребят-соседей

 

164

165

с пайками, съел за 2 дня пайки. Нашли мне шинельку, гимнастерку, бо­тинки, брюки. Позвоночник стал гнуться, можно лежать на спине.

28 марта 1942 года увезли машину выздоровевших, в том числе и меня, в Смоленский лагерь, километров 7-10 от тифозного (так его зва­ ли). Картина там была следующая. Развалины из красного кирпича, оста­лись не сожженные пожаром помещения каких-то деревянных складов. Склады огорожены в 2 ряда колючей проволокой. Меж проволоки метро­вое расстояние, где ходят часовые. По углам вышки высотой 5-6 метров, в них караульные с пулеметами. На площадке большой шест, на нем бор­довый с черной свастикой флаг. На здании большая доска, на которой черным правильным шрифтом написано: «Вы голодаете, мерзнете. Вино­ваты ваши комиссары. Отступая, уничтожили весь хлеб, сожгли помеще­ ния, кормить вас нечем».

Привезли к обеду, стоит очередь в столовую по 2 человека в ряду. Стояли 1 час. Подошла очередь. Повар черпаком на метровой палке чуть не выбил из рук банку, но что-то осталось, по дороге выпил ее. Зашли в помещение, через щели дует ветер. Почти до потолка 4-рядные нары. Места на каждого, тюфяк, набитый настриженной макулатурой. Подушка такая же. Мест приехавшим нет. Говорит старший блока: «Завтра будут места. Многих доходяг завтра вытащим на отдых, всем вам там быть, де­вятую яму закапываем». Вспомнил, сидя на цементе у столбика, что при­дется 3 часа стоять на морозе в очереди за обедом, чаем. Своими глазами видел, как один замешкал и не вовремя поставил банку для баланды, его черпаком ударил повар по голове, тот упал и больше не поднялся. Если и не убит, то остался без обеда, а это смерти подобно. Кто из доходяг не ходил за обедом, погибал, ему давали только хлеб 83 г в день. Хлеб де­ лили в бараках. Расклеена листовка - сын Сталина и сын Молотова у стола с фруктами, вид измученный, рядом немецкий офицер с наглым взглядом. В то время никто в это не верил. Только после войны в 1945 году это подтверждено было.

На мне была рваная шинель, разного размера ботинки, пилотка, серая гимнастерка. Ночью больные мочились под себя, текло на людей вниз. Люди ругались, я всю ночь просидел у столбика, прикорнул, болит нога в ботинке, жмет, спина беспокоит меньше. У всех слабость, каждый за сутки мочится 10-12 раз, а «по-большому» один раз в 7-8 дней.

Утром подъем, с большим шумом выгоняют всех на улицу, чтобы проветрить помещение и вытащить мертвых. Могильщиков 7-8 человек, с обмотками в руках и с крючками из толстой проволоки, стаскивают шинель с лежачего. Если живой и издает звук - оставляют, если умер - крючком подцепляют и роняют на пол, а там петлю одевают на шею и за оба конца обмотки два человека вытаскивают на улицу и волокут к от­крытой траншее, отцепляют обмотку и сбрасывают в яму. И так верени­ цы тянутся до обеда. Из нашего блока № 1, насчитал я, вывезено было 70-80 человек. Один из них, видимо, был живой, тряслись мышцы лица.

Заметил меня Чанов Владимир, бывший помощник начальника штаба командующего артиллерии дивизии полковника Репникова, в то время, как нас привели обратно в помещение, и говорит: «Почему у тебя другая фамилия?» Я ему все рассказал про себя и про Шехтмана. Он го­ворит: «Подожди меня» - и ушел. Прошло около часа. Приходит Чанов вдвоем со старшим офицерского барака (кажется, фамилия Кисель или Мороз): «Пойдемте к нам, здесь не выдержать даже неделю». Приходит еще человек и говорит: «Возьмите свою фамилию, здесь не опасно, там будет лучше, в новом офицерском блоке».

Это было метрах в двадцати, небольшой склад, деревянный блок офицеров, на 20 человек, и за капитальной стеной - высшего и старшего командного состава, поменьше, на 17 человек. В каждой комнате, или, вернее, отделении, склада с небольшими окнами у потолка печка из боч­ки и 6 поленьев осиновых. Но в комнате холодно, щели заткнуты бума­ гой из матрацев. Мороз попросил (или Кисель, сейчас не помню), кто для меня уступит место. Нашлись три человека и поместили меня от двери четвертым человеком. Товарищеский закон был такой, прибывший но­вый занимает место от двери, пока не придет новый человек взамен умершего.

Вечером пришел начальник штаба дивизии (по фамилии, кажется, Козлов), невысокий блондин (или седоватый). Расспросил меня про по­следние бои на шоссе. Пригласил меня в соседнюю комнату старшего и высшего командного состава. Большинство были с Вяземского окруже­ ния. Интересовались, что предпринимает правительство по ноте Молото­ ва. Больше всех беспокоился обо мне Владимир Чанов. С верхних нар встал однокашник, командир второго дивизиона (по фамилии забыл, ка­ жется, Кондратьев). Раненный в ногу, хромает, болеет, худой, очень

 

166

167

крупный стройный человек, молчаливый. Так мне и не рассказал, в какой ситуации взяли его немцы.

Немного опишу остальных, кто был в комнате. Чанов Владимир - первый ПНШ у командующего артиллерии, бывший начальник поезда Саратовского управления.

Три генерала - до меня объявили голодовку, и их куда-то, неиз­ вестно куда, отправили. Я их не застал.

Капитан Крылов, в своем обмундировании, бывший пограничник, в годах (40-45 лет), участник гражданской войны.

Его друг майор-артиллерист, пожилой, лет 40. Шевчук, лейтенант, пограничник, молодой, очень красивый па­ рень.

Шевченко - капитан, попал в окружение под г. Вязьмой. Один певец из ансамбля песни и пляски Советской армии. Заста­ вили его спеть.

Здесь же главный ветеринарный врач, который до войны работал в Малмыже.

Вечером собрали мне по ложке баланды, с большим удовольстви­ ем ее выпил. Обсуждали открыто, как попасть в лес к партизанам, дого­ ворились продумать любой путь.

Иногда офицеров берут на работу. Больших очередей за водой и обедом здесь нет. Температура, наверное, -5-10° в комнате, но уже не -20 , спать с перерывами можно. Все относятся доброжелательно. Шевчук ежедневно смотрит мою ногу. Чанов при выходе в уборную сказал, что «думаем иметь организацию или партгруппу. Когда завтра будут посы­лать на работу, то ты иди, там дают пайку хлеба грамм 200».

Пошел на работу вдвоем с Ткаченко. Работа заключалась в том, чтобы сделать дорожки к столовой на близлежащем аэродроме. Вечером, действительно, дали пайку хлеба, и нашел один окурок. Стояли рядами желтые самолеты. Чувствовалось волнение у летчиков, многие партии возвращались, с сиреной пролетая над портом. По бокам были поставле­ны зенитные орудия, тоже желтого цвета. Внизу в логу море бочек, за­ полнен весь овраг. Закрыт овраг сверху на столбиках зеленой пятнистой сеткой.

Привели обратно в лагерь. Разделил пайку пополам. Одну часть разрезал на кубики каждому из комнаты, другую часть задумал разделить

на 5 частей - 5 дней. Собрались у бочки. Я рассказал, где работал. Когда остались вдвоем с Чановым, он говорит: «Второй раз пойдешь?» - Гово­рю: «Пойду. Хорошо бы иметь связь с партизанами». «А что?» - спраши­ вает. Я говорю: «Одной бомбы достаточно, чтобы сделать море из бензи­на (конечно, преувеличение)». Чанов отвечает: «А связь с партизанами есть». Пришел человек в серой гимнастерке. Чанов говорит мне: «Это генерал». В соседней комнате сидел, фамилия не русская, Доватор.

Доватор второй раз приходил и потихоньку сказал: «Исполняйте все, что я буду просить». Затем после войны меня много раз спрашивали на госпроверке в 1945 и в 1948 году (29 июля), и в 1953 году (по жалобе на меня), но я утвердительно ничего не знал об этой личности, в войну не встречался, снимков не видел, а однофамильцы бывают. Затем, после по­мещенного портрета Доватора в календаре, в книге, показалось, что лич­ность очень схожая с ним, но утвердительно и сейчас сказать не могу. Позднее узнал от бывшего узника этого лагеря малмыжанина Вызова, что руководил в Смоленске побегом из лагеря генерал, по описанию это был он.

Прошло 2 дня. Чанов говорит: «Счастливая новость, у немцев разбит аэродром, горит лог с горючим, бочки лопали всю ночь». Через час подходит Чанов со старшим комнаты и говорит: «Как думаешь, мож­но внедрить в полицию своего человека? Он тебя знает, по фамилии Во­ронов. И генерал тебя знал раньше». «Какое задание дадим Воронову? - говорю я Чанову. О перспективе не думали, в голове один за другим пла­ны побега и мысли о корке хлеба. Я говорю: «Хотя бы перестать бить по головам плетями во время очередей за обедами» ( Здесь не палки, а были ременные плети с проволокой на конце). Полицаи старались выбить глаза концом плети, и это у них часто получалось. Решено было внедрить Во­ронова. Бить полицаи не стали. Как потом оказалось, это был единствен­ ный смоленский лагерь, где физическую силу не применяли. Только в 1945 году меня спросили про Воронова, я подтвердил, что он был на­правлен партийной группой (я, конечно, не был членом партии, а был кандидатом).

Основная цель была отправить его (Воронова в лицо не знал то­ гда, встретился с ним только через 40 лет) готовить массовый побег. В кармане шинели лежало 4 сантиметровых кубика хлеба на случай побега. Голодный человек очень слаб, ноги передвигаются с большим трудом, и

 

168

169

на побег надо всегда иметь хотя бы мизерный неприкасаемый запас. Здесь, в Смоленске, стал чувствовать какие-то небольшие надежды на будущее. Знал, что есть какая-то связь с партизанами.

Один из командиров, умирающий, передал мне небольшую пилку длиной с палец, зубья несколько больше полотна пилы по железу, и опасную бритву, это уже что-то (фамилию этого человека забыл).

Неожиданно построили. Это было 18 апреля 1942 года. Разреши­ли взять с собой котелок или банку, да тот же командир отдал мне и свой котелок, фляжку. Я сразу пилку вмонтировал во фляжку, применив дере­вянный крестик. При расширении в воде дерева крестик с пилкой во фля­ ге не стучит и не выливается. Все вещи были проверены полицаями до мелочей, смотрели даже в задний проход, нет ли там пилок или записей. Нельзя было иметь даже гвоздя. Бритвы можно было иметь опасные, но лезвия отбирались.

Повели по городу. Я еще хромал. Договорились, как будет угол улицы, разбежаться по развалинам. Город был весь развален. Подошли к реке Днепр: быстрая, неширокая, катящаяся по камням река. Через нее мост. Прошли около стен древнего смоленского Кремля, стали заворачи­ вать за улицу. Секунда отделяла меня от решения бежать. Ударил авто­мат, трое убиты. В другую сторону тоже стреляли. Немец с автоматом смотрит в мою сторону, сердце стучит. Повели по широкой улице. По­дошел еще добавочный конвой. Привели на станцию, погрузили в товар­ные вагоны. Окна заделаны колючей проволокой. Раздали хлеб по 83 грамма на человека.

Стемнело. Достал с трудом из фляжки пилку и начинаю пилить изнутри доску вагона. Ничего не получается, пилка коротка. Пилю ре­шетку - получилось. Началась бомбежка станции нашими самолетами. Вагоны крепко закрыты, пилю решетку. Выпилил. Делаем жеребьевку палкой. У меня второй номер. Надежда почти полная. Вылез рыжеборо­ дый с веснушками, бывший командир. Начались автоматные очереди, крики немцев. Вагон оцепили. Было уже утро.

Зашли 5 человек немцев в вагон. Двое стали в середине, а трое согнали всех в правый угол вагона. Начали считать. Из угла палкой идут, выгоняют по человеку, отбрасывают, а двое считают доской на ребро по голове, убитых сразу выбрасывают, один на улицу в двери. Редкий чело­век устоял на ногах, пропускали 2 раза. Я на шею успел подставить руки.

Рассекли пальцы. Недосчитали двух человек. Начали пытать, кто органи­затор, где пила. Пила была в щелке. Если бы нашли, все равно никто не знал про нее, кроме меня.

Ничего немцы не добились, закрыли, не дав воды. Двое суток мо­чились в эти же банки, из чего раньше пили, выплескивали в окно. Через двое суток, подъезжая к Полоцку, принесли воды, без хлеба.

Граница Латвии. Железная дорога обсажена подстриженными елями, на дороге работают группы измученных людей. Надсмотрщики на красивых кровных скакунах, в черных касках, как у наших пожарников, с большими орлами на груди в виде больших, во всю грудь, металлических блях. В руках форменные плетки. Время от времени плетками ударяют ослабевших людей. Впечатление такое, что чем больше убьет он, тем удовлетворенней будет себя чувствовать. В дальнейшем я понял, что все это они делают под маркой гуманности, чтоб дальше слабые люди не му­чились. Все немцы так рассуждали.

Подъехали к Двинску (сейчас называют Даугавпилс). Река Запад­ ная Двина - сейчас Даугава.

ДВИНСКАЯ КРЕПОСТЬ. ДВИНСКИЙ ЛАГЕРЬ

Апрель 1942 года. Город основан в 1275 году как крепость Ли-вонцев, Динабург. Затем Борисоглебов в 1893 году. Двинск стоит на реке Западная Двина, река эта начинается с Валдайской возвышенности, течет свыше 1000 км.

Крепость имеет 2-3-метровые стены, окна над водой, архитектура западных замков с красивыми белыми овалами. За крепостным валом груды гнилой свеклы, картофеля. Мост через реку железобетонный. Го­род средних размеров, железнодорожная насыпь перед рекой. В воде об­ горелые вагоны от недавней катастрофы, результат работы наших парти­зан. Виден лиственный лес в нескольких километрах, влево от старой крепостной стены коричневые деревянные бараки. Вся площадь в 200-250 га захламлена - грязь от чистки уборных, навоз коров, старые гнилые шинели, обмотки, белье (говорили, что от тифозных). Почва - сыпучий песок, нет никакой растительности.

Везут по дороге в Земляной лагерь. Большие траншеи справа от дороги метров 100 длиной, шириной стандарт 4 метра. В одной конец не

 

170

171

засыпан, в котором засыпают землей похоронная команда человек 8, снимают с трупов все, кроме белья (это, кажется, международное согла­ шение было по этому вопросу). Трупы из лагеря волокут на черных об­мотках 2 человека каждый труп. Навстречу идут отдельные группы чело­век (80-100) на работы. Из строя, несмотря на запреты, выкрикивают. «Сколько похоронено?» - «80000 человек, там еще еврейские могилы, неизвестно, с ними или без них». Снова кричат: «Курские есть?» - отве­ чают: «Какой район? Какая деревня? Как фамилия? Какой блок?» Так при каждой встрече одно и то же. Подходим, кухни, служебные бараки на поверхности, остальные в клетках из колючей проволоки. Снаружи крыши бараков, засыпанные речным песком, внутрь спускается лестница в 15-20 приступков. На середине слуховые окна. 2 бочки - топить. По бокам 100-метрового барака на 6 метров и высотой 3 метра нары двой­ные из досок. Ни матрасов, ни подушек нет.

Вывели на осмотр, просмотрели, нет ли вшей. Нашли у некото­ рых, зверски избивали, а остальных предупредили, что осмотр будет ежедневный, будут бить. Всех офицеров поместили в первый офицер­ский блок. В блоке 4 землянки. Я был вместе со смоленской группой.

Светит яркое солнце, тепло днем. Голодаем. Утром чай и пайка хлеба из мелких древесных опилок со свеклой. Булка в полкилограмма в виде батона на 6 человек, по 82 грамма на человека. Днем суп из кормо­вого силоса, вечером чай. Нога хромает. Тем, кто ходит на работу, помо­гают латыши коркой хлеба, яйцами, бельем. Охрана очень крепкая. Вы­ шек больше, проволока в виде клубков, двойная, с трехметровым рас­стоянием, где ходят часовые, вооруженные карабинами. Сверху колючей проволоки пропущен высоковольтный ток. В середине лагеря пятиметро­ вая дорожка, к которой ведут ворота блоков, где идут в столовую, на ра­боту, волокут мертвых и беглецов. Маршируют немцы, полицаи и рота националистов-украинцев (они без оружия) в белых, у некоторых выши­тых, косоворотках, горланят украинские песни.

Жуткий голод. Поднимаешься только получить воду или обед. Рассчитал, сколько раз нужно перевернуться с боку на бок за ночь и день, чтобы не было пролежней и не тратить зря энергию. Лежу и вижу - на слеге у потолка, а это над головой, коричневая кора сосны. Тяну руку, чтоб отодрать ее и съесть, а разум говорит: «Если ты ее съешь - завтра умрешь», - и сдержался, тогда как пришедшие с работы из соседнего ба-

рака умерли, съели травы весенней. Один пожилой грузин в состоянии голода наелся песку речного, до самого вечера мучился, а затем умер.

Собрались все смоленские: «Что делать, умрем и будем лежать в траншеях. Что-то нужно делать». Я предложил убегать, а здесь не ле­ жать, что-то делать, у кого какая специальность. Парикмахерам - брить (свою бритву дал В. Полянскому), художникам - рисовать, поэтам - пи­ сать, портным - шить, военным - планы побегов делать. Курильщикам - отвыкать, базар табаком прекратить, принесенные подачки делить по слабым (часть), доходягам собирать по ложке супа, отправлять в госпи­таль. Ввели партизанские законы (были и из партизан некоторые). Защи­щать тех, которых бьют. Дядя Костя - так называли композитора Медве­дева Константина - в Москве работал с Дунаевским, имел свою музыку в довоенных кинофильмах, предложил создать организацию «Москвичи». Правда, с названием не все согласились, так как прозвище «Москвич» было у начальника блока оберполицая, даже фамилию его никто не знал. Старший полицай блока был Аркадий и полицай Сашка, с белыми повяз­ками. Правда, прошло много времени, но плохого ничего о них не скажу. Кто они были на самом деле - вероятнее всего, из партизан или наши люди, связи ни с кем из третьего блока я не имел.

В 1945 году из всего блока к спецпроверке из 1000 человек оста­лось 2 человека - Кравченко и один майор с седыми волосами. Пишу ис­ ключительно факты, чтобы был материал полезный для молодежи. По всем этим вопросам создано много книг и кинофильмов.

В бараке находились артист Родионов или Родин (фамилию запа­ мятовал) и 2 человека с Брестской крепости, которые много рассказывали о сопротивлении. Одно запомнилось. Они поклялись выдержать осаду дольше, чем любую крепость мира за все прошедшие войны, и горди­ лись, что клятву сдержали. Крепость держалась дольше, чем любые кре­пости мира (данного класса).

Был один майор в полной форме советского офицера с орденами. Говорили, держал голодовку, а ордена и отличия не снял. Начальник ла­ геря, немецкий полковник, ежедневно из минуты в минуту через прово­локу (двери) подавал ему полбулки хлеба. Никто не знал, почему.

Художник средних лет с черными усами, стал слабнуть, бывший командир 2 дивизиона 911 артполка. Пришли ко мне с Чановым, что де­лать. Посоветовал вот что. В первую очередь не курить. Любыми путями

 

172

173

постараться выйти из-за проволоки, принести зеленой травки, измель­ чить. Выйти в санитарный блок или на работу.

Подошел Шевченко. Нужен запас хлеба к побегу, хотя бы на два дня, и одежда, чтоб оторваться от лагеря. Кто-то шепнул, что готовится приход партизан в лагерь. Думаю - ждать или бежать? За кусок хлеба выменял бритву.

Разрешили брать на работу офицеров из блока, в числе первых направили и меня. Возили на тележке мусор, навоз в кучи. На холостом ходу немец встает в тележку и плетью бьет везущих. Кто упал - того бьет. Не встает - пристреливает. Иногда обратно вел уже на 3-4 человека меньше в колонне, и этим несколько человек попользовались для побега.

Рядом латыш возит сено на лошади. Я говорю: «Завали меня се­ном на возу одной копной». Он говорит хорошо по-русски: «Это я сде­ лаю, а куда ты такой дальше? Нас вешают за это». Дернул лошадь и отъ­ ехал в сторону. Несколько раз посмотрел на меня. Что старик в это время думал - непонятно, но взгляд был доброжелательный, не злой. Подбегает русский полицай. Почему он был тут, не знаю, видимо, как помощник конвоиров. «Бежать хотел? - кричит, - беги, не буду стрелять! Куда убе­ жишь, прямо река, там проволока, с голоду сдохнешь! Помогай тележ­ке !» Там один из них, доходяга лежит. Я взялся за лямку, сразу же полу­ чил удар по плечу плеткой, оглянулся - на возу стоял немец и орал: «Люсь, люсь (быстро, быстро)!» Молодой, лет шестнадцати, не больше. Всю жизнь вспоминаю этого латыша, с которым не договорился. Глаз с меня конвоиры не сводят, злые.

На восток летят самолеты беспрерывно, туда и обратно, до сотни в одной партии. Говорят, воздушный мост на Сталинград.

Вечером по пути набрали сожженной картошки, принесенной во­ дой откуда-то. Наложил две консервные банки и поймал одну лягушку. Хотел съесть живой, но не смог без соли. Затолкал в банку, она куда-то выскочила из нее. Донес до барака полугорелую картошку, а лягушку жалел, что ускакала.

Блок офицеров стал поопрятней. Побрили всех, пришиваются пу­ говицы, ушиваются.

Вести о голоде смертном вышли за пределы проволоки. В июне приезжает комиссия Международного красного креста во главе со швед­ ским генералом. Что проверяла - неизвестно, но одно припоминается:

сварили густую гречневую кашу с солью (соли не давали ранее, ни в хле­бе, ни в супе) и дали по целой банке. Соль и каша воздействовали как яд. Из блока офицеров умерло 4 человека. Я пролежал всю ночь, болел жи­ вот, мочевой пузырь или, вернее, почки. Утром посмотрел на ноги - они опухли как бревна, потом закрылись глаза от опухоли, к полудню можно было смотреть как в щелки. Гречневую кашу дали в первый и последний раз.

Песок днем накаливается. Ночью прохладно. Многие от слабости не доходили до ящика, который ставили меж бараков. Ящик с длинными ручками, как носилки. По приказу коменданта стали с вышки стрелять, кто не дойдет. Но для всех было негодование, когда утром обнаружили застреленного в ящике. Было всеобщее негодование, ведь человек был застрелен прямо на ящике, как мишень для немца. Убили и из нашего барака, или, вернее, землянки, человека.

Арестован старший полицай Аркадий. «Москвич» и Сашка, хо­ зяева блока, стали орать на всех, особенно при немцах.

Все меня спрашивают, когда придут партизаны. Готовим побег вместе с Шевченко. Почти все продумано, выменяли на горелую картош­ку ботинки, на хлеб бритвы, одну дал Шевченко. Нужно было попасть на работу в лес или лесозавод. В этот день на работу я попал в другое место. Шевченко с лесозавода сбежал. С кем-то нужно говорить, связываться, время торопит. Поговорил с Чановым, но он в нервном состоянии - бес­покоит плечо, гноится рана, лето. Через 50 метров, через соседний блок, карцер. Там избивают людей палками, страшные крики целый день. При­вязывают к доске и бьют по 2 человека. Через день поймали Шевченко, но в блок больше не привели, посадили в карцер. Когда он отсидел, взял его какой-то крестьянин латыш в батраки. Больше не встретил.

После утреннего чая ежедневно подходит дядя Костя и говорит, что ничего не получается с музыкой, в голову ничего не идет, хотя стара­ется день и ночь. Спрашиваю: «Как же ты работал с Дунаевским?» Стал рассказывать, что «для мелодии я беру звуки из природы, из старых мо­ тивов, комплектую, записываю, играю, переделываю». - «Делай и здесь так же». Стал что-то придумывать, но я ничего не запомнил.

Высокий художник рисовал на обрывках книг лица измученных мертвых, убитых, вышки, лес, крепость, воздушный мост самолетов и т.д.

 

174

175

У него получалось хорошо. Кто-то шил тапочки. Помор Гаврилов сочи­ нял песни. Меньше стали лежать, активизировались.

Для побега нужны брюки и рубашка. Будучи на работе по очист­ ке госпиталя, нашел 2 окурка... Завернул их, спрашиваю через проволоку, есть ли рубашка в обмен на табак (при обмене бросает через проволоку сначала один, затем бросает другой обратно). Слышу сзади грубый ок­рик. В 10 шагах стоит полковник - комендант лагеря, наставил пистолет в мою голову и орет, чтобы отступили в стороны все для выстрела. Выбе­ жал Сашка-полицай и вышиб меня из линии прицела, начал выворачи­вать карманы. Развернул 2 сигареты, бумажки показал фашисту, осталь­ ные бумажки пересмотрел и сказал: «Уберите». А когда я обернулся, фашист уже нажимал на крючок, доля секунды - и убил бы, если бы не Сашка. Оказалось, в блоке справа были украинские националисты, и со­ общение им с нами было строго запрещено.

При встрече Чанов говорит: «Сегодня в 11 часов дня в правом крыле третьего барака будет встреча с членом Центрального Комитета комсомола». Прихожу, смотрю, стоит человек - знакомая личность, сосед по бараку, спал напротив, на вторых нарах третий с края, а я через про­ход, только спал первый от края. Жду, когда будет член ЦК. Двое гово­ рили, что люди умирают, нужны действия любыми путями. Застрелили в лесу за попытку к побегу Сашу-политрука. Нужна связь с партизанами. Говорил больше я, а он молчал. Спрашиваю, а где же член ЦК. Он отве­тил, что нужно готовиться. Подошел его друг, очень быстрый, в хорошей гимнастерке, петлицы, кажется, летные. Не исхудалый, курчавая черная голова. Почему-то подумал, что это он. Ушли.

Подошел Чанов, он был в середине барака, спал (были в разных местах). Говорит: «Это крупный татарский поэт и тебя знает». Я говорю: «который?» - «Тот, что стоит у столбика лицом к бочке» (бочка топи­ лась). С работы кто-то принес гнилой черной картошки, готовили из нее лепешки - приклеиваешь на горячую трубу, затем лепешка отваливается, вкус хороший, запах улетучивается. Угощали его лепешкой. Я смотрю на него и вспоминаю: так это тот самый, что приезжал в наш полк в Канаше. Когда всматриваешься в его глаза - глаза сероватые, красивые, задумчи­ вые, иногда с блеском, значит, приходит какая-то мысль... Гимнастерка не с его плеча, спустились плечи, рядового состава, кирзовые сапоги, га­ лифе - красноармейские брюки, красноармейская пилотка, большего раз-

мера, не по голове... Волосы и брови черные. Руки истощены. Длинное, но приятное лицо. В какое место ранен, не знаю, но ходил прихрамывая.

Его друг старался незаметно ухаживать за ним. Как ни странно, в это тяжелое время чинопочитание, старшинство, наконец, дружба, были выше даже фронтовой, друг за друга готовы были даже умереть. Уми­ рающие дарили близким все самое дорогое - ложку, носки, бритвы, иголки, мыло. Это был Залилов, по псевдониму Муса Джалиль, а друга его звали Сашкой. Кстати, многие имели другие имена и фамилии.

Появились в блоке два неизвестных человека, многих, в том чис­ ле и меня постарше. Вызвали меня, дали мне небольшую книжку, стра­ниц 70-80: «До утра прочитай». Я взял, читать не могу. Черные точки в глазах, затем черный дождь. Утром спрашивают: «Прочитал?» Говорю: «Нет». - «До обеда читай». Пытался еще почитать, солнце, а ничего не вижу, все черные точки. Спрашивают опять, прочитал ли, говорю, что прочитал. «Ну и как?» Ничего определенного не сказал, да и не мог ска­зать ничего, т.е. ответил не так. Стыдно сознаться со зрением, чтоб не попасть в «доходяги». Помощь им оказывали, сострадали, но в бега ни­ кто компанию не составит.

На середине блока собрались многие, человек 30-40, а двое спо­рят о политике Сталина. Большинство ему подражали, в том числе и я. Меня спросили, я сказал в защиту Сталина. Один из них, товарищ Т., как назвал его Муса Джалиль, сказал: «Мы с тобой еще встретимся в другой обстановке». Говорю: «На том свете, может и так». Как внезапно появи­ лись, так внезапно исчезли.

Стали выводить на работу, сняли запрет. Попал я в группу (ко­манду) пилить чурку циркульной пилой на лесозавод. На работе давали дополнительно баланду из гнилой картошки. Закончив работу, построи­ли, пришел немецкий офицер, стал отсчитывать. Одного выводит, второ­го, третьего, четвертого, пятого. Построил и повел к складу. Взяли лопа­ты, повел по берегу мимо зенитных пушек. Привел к дереву, очертил но­ гой, сказал: «Копайте». Взгляд какой-то растерянный. Один говорит: «Будет расстреливать из автомата». Быстро летят все варианты: бросить лопату, закричать, стукнуть лопатой, бежать в разные стороны и пр., и пр. Многие говорят, что перед смертью вспоминается предыдущая жизнь, дом. Ничего этого не было, один инстинкт самосохранения доми­ нирует, как у букашки, птички, волка, зайца, тигра и других. Всех от-

 

176

177

влекли, закричал вдали немец: «Цурик! (обратно)», с ним два солдата: «Шауфель мит цу!(лопаты с собой)».

Привели обратно уже вчетвером, видимо, было задумано рас­ стреливать четырем пятерых. Пришли на лесопилку, там стоят два окро­вавленных человека, видимо, били их. Стоит строй. Они решили бежать, их завалили чурками (диаметром 10 см). Когда стали все переворачивать на лесопилке, нашли, и нас, отобранных, каждого десятого из группы, расстреляли бы, показали остальным, закопали бы, а остальных отправи­ ли обратно в лагерь. Были минуты, отделяющие от смерти. Вероятнее всего, если бы пуля и достигла меня, то только не перед ямой.

Пришли в лагерь, в барак. Привели полицаи избитого по щекам Иванова, щеки лиловые, синие. Привел Сашка-полицай. Говорит, напи­ сал письмо в комендатуру, что в блоке идет политическая работа. Он ду­ мал, что у нас там нет своих людей, «получил свое, сейчас извинись пе­ ред товарищами». Иванов говорит, что ничего такого не писал, писал только, что спорят в блоке, «для вашей пользы делал, простите». Поду­мали-подумали, действительно, разговор иногда был в кулуарах. Нужно быть осторожней и прекратить эти споры, которые могут дойти до ко­менданта. Решили Иванова не трогать.

На лесопилку я не пошел больше работать. Стал стремиться по­ пасть на железную дорогу, выгружать из вагонов песок. В первый же день хотел уйти, но случилось непредвиденное. Напарником в вагоне ра­ботал моряк по прозвищу «капитан». Возможно, и капитан на самом деле был. но не похож по натуре. Было намерение выпрыгнуть в маневровый поезд, но напарник закричал. Прибежал конвоир. А этот «капитан» по-немецки ничего не знал, а немец - по-русски. Я немцу говорю какую-то пошлость, он ударил «капитана». «Капитан» меня спрашивает: «За что он ударил меня?» Я говорю: «Не нужно ябедничать на товарищей».

Весть прошла по блоку, что конвоир ударил «капитана» за ябед­ничество. «Капитан» переменился, стал уважительно относиться к това­ рищам.

На следующий день хотел я сделать маневр. Набирают из блока две команды на железную дорогу разгружать и погружать песок, каждая по 50 человек. Чтобы не подвести товарищей, не вызвать злобу у людей, хотел перебежать из одной колонны в другую на участке между одними воротами и другими, где два раза пересчитывают. В колонне если не хва-

тит, заберут другого, а если лишний, никто не отвечает, всех это устраи­ вает. Проскочить нужно не считанным, а задний строй добирает. Иногда считают 3-4 раза.

Маневр с вышки увидел часовой, совершенно не причастный к конвою немец средних лет в очках, сухопарый. Бросился с дикой злобой на меня. Я упал. Он вонзил в меня штык, кто-то упал на меня. Очкастый немец стоял в четырех шагах от меня и вытирал кровь с лезвия ножа (штыка) пучком травы. Запомнился мне на всю жизнь. Дал себе клятву: при первой встрече любого очкастого немца зарежу.

Унесли меня в первый барак, перевязали, спрятали на вторых на­ рах. Людей в этом бараке было мало. Думаю, обязательно, если выживу, убью такого немца и отблагодарю этих людей, которые сделали перевяз­ку, рискуя своей жизнью. Перевязал Сашка-полицай. «Москвич» ходил и ругал его: «Зачем так рискуешь». Рядом в ногах стоял Муса Джалиль, пристальным взглядом смотрел на меня. Наверное, и он помогал нести меня в первый барак. Кровь капала с досок по желобку, лежал я на голых досках. Затем принесли чаю, как-то лучше почувствовал себя. Муса при­нес котелок с супом, наверное, собрал с других. Обычно на лежачих не давали ничего, кроме паек хлеба.

Муса был душевным человеком. Может быть, никто, кроме него, и не догадался спрятать меня в другом конце полицейского барака. Нем­ цы обычно в этих случаях раненых не оставляли, а добивали. Ошибся немец на несколько сантиметров и не убил меня. Штык вонзился в пра­ вую ягодицу, прорезав мышцу, воткнулся в тазовую кость. Попади он в позвоночник или анальное отверстие, ничем не спасти.

Муса от меня не отходил, говорить мне много не давал, даже дос­ тал где-то одно яйцо, я проглотил его сырым. Землянка, где я лежу, по­хожа на овощехранилище, метров 50 длиной. Страшно голодаю, никогда еще не испытывал такого голода. Глаза как закроешь, все куда-то ва­лишься в пропасть, откроешь - красно-черные точки. Спрашиваю Джа­лиля, много ли потерял крови. Он говорит, что сразу много текло, оста­ новить не могли, а затем остановилась. Смотрю, на доске нар полоска крови, и в песке на полу коричневое пятно. Сразу мурашки пошли по ко­же, не вынести смерть. Партизаны, видимо, не придут, пойду один, ре­шено. Ни запасов хлеба, ни оружия, даже не знаю, живо ли все в третьем бараке: банка, ложка, бритва, фляжка, пилка. Обычно через день, два все

 

178

179

делят между собой соседи. Муса Джалиль и здесь позаботился, чтобы все сохранилось.

На четвертый день пришел в третий барак. Обступили Чанов, Кондратьев, один парень из Вятских Полян. Собрали супа банку, лепе­ шек из гнилой картошки (последние я припрятал на побег).

Не вставал два дня, ребята получали на меня хлеба пайку, суп. Отношение самое, самое дружелюбное. С железной дороги кое-что при­ носят от латышей.

Через 2-3 дня встал и я на работу. Взял с собой фляжку, банку и все остальное в противогазной сумке. Обычно большинство брали. Водил на работу кривой немец с диким и глупым выражением лица и несколько полицаев. Немец ходил по крыше соседнего вагона, а полицаи обычно торговали тут же с латышами, «шакалили», как тогда называли такое ме­роприятие. Иногда просто опускали из вида всех 50 человек, но стреляли и смотрели очень натренированно. Подошел латыш, молодой парень, спрашивает меня по-латышски. Я ничего не ответил. Подбегает немец, латыш показывает в пилотке 10 яиц. Немец дает ему ботинки. На нас за­ кричал: «Работай!» Рядом с вагоном идет строй латышей рабочих. Я из вагона мгновенно прыгнул в их строй. Они сначала косились взглядом, а потом ласково. Дошли до конца станции около леса. Это было 25 июля 1942 года. Я прыгнул в сторону в кусты. Редкий березняк. А отстал я, как будто бы зашнуровать ботинок. Строй ушел в лес. Никого нет, иду по лесу. Съел лепешки из гнилой картошки, зашел в густой березняк, за­ снул.

Проснулся ночью. Иду. Подхожу в лесу к большой зеленой шко­ле. Бегают ребятишки. Куда идти? Куда вышел? Вдруг сзади окрик. Кто- то подбежал, толчок сзади, я упал. Схватил меня латыш (говорит не по- немецки), твердит: «Партизан, партизан». Партизан расстреливали на месте. Нет, я думаю, умирать нам рановато, отвечаю: «Военнопленный из лагеря». Что работал на станции, не сказал. Кривой немец убил бы меня. Повел в лагерь, лагерь от станции не более двух километров. Вспомнил всех по бараку: Джалиля, товарища Т., Чанова. Сказать, что я из офицер­ ского - меня прибить могут, а их запрут на голодную смерть. Решил, что я рядовой из общего барака.

Посадили в карцер, никто не ищет меня. Бил полицай больно, но не до крови. Этого я не ожидал. Допрос был. Немец с русским писарем-

переводчиком спрашивали: «Партизан? - Нет. - Пленный офицер? - Нет, рядовой». Второй писарь или полицай карцера: «Ты же замполит, я же знаю, морда твоя висела в доме Красной Армии в Хабаровске». Я стара­ юсь не волноваться, говорю: «Уж если быть точным, то я старшина вете­ринар с курсовой подготовкой». Это было 26 июля 1942 года. Не поверят - значит, расстреляют. «Чем докажешь, что ты из этого лагеря?» Расска­зал, где что находится, фамилию коменданта, где госпиталь. Поверили. Повели в шестой, кажется, блок - рядовой, не офицерский. Пошли на обед, повстречался со своим блоком. Кричит Чанов: «Ты жив?» - говорю: «Жив». Где был, рассказал, пока стояли в очереди.

Он мне сообщил, что меня искал товарищ Т. два дня, и сегодня они ушли. Накинули матрац на проволоку, а затем второй матрац на дру­ гую и ушли. Была еще третья проволока, видимо, ее подрыли. Очень ловко ушли. Немцы беснуются, что-то непонятно. Говорят, были парти­заны. Я не поверил, но, видимо, было так. Расстроился я, когда сказали, что Муса Джалиль ушел с ними.

Много времени прошло. Но факт ухода к партизанам Джалиля не подтвердился, он переведен был в бараки госпиталя, это упоминается. Медведев говорил, что Муса сочиняет стихи, но мне он их не читал. Из опубликованных стихов с Двинского лагеря два стиха. Медведев написал песню, с мотивом меня знакомил, на слова Джалиля. Из литературы за 40 лет можно сделать вывод, что написана песня о Джамиле. Говорится, что он переведен в Двинске из офицерского блока в госпиталь для пленных.

Что-то мне предпринимать было поздно. Повели в баню, за лаге­ рем. Отобрали все вещи, все, что было, оставили фляжку (с пилкой внут­ри), вылив воду из нее, котелок, ложку, бритву. Мылись в бане всего 5 минут. Что, думаем, будет, никто не знает. Выдали белье (старое), гимна­стерки старые, брюки старые, долбленые колодки на ноги, подбитые же­лезными гвоздями с громадными головками. Надели их. Тяжелые, более килограмма каждая, без носков. Повели обратно. Ноги режет, натерли верх стопы и пятки. У меня левая пятка еще болела. С каждым шагом дергает, как электричеством. На пути посев сахарной свеклы. Свекла уже большая. Выскочили несколько человек за ботвой. Я сдержался. Разда­лись выстрелы из карабинов. Двое ранены. Вторыми выстрелами их до­ били.

 

180

181

Привели на площадку около лагеря. Посмотрели все, потрясли флягу. Посмотрели в рот, задний проход. Не догадались, что во фляге была смонтирована пилка: по принципу набухания дерева в воде. Делает­ ся 2 палочки крест-накрест, в центре углубление для пилки. Опускаем во фляжку, палочкой расправляем, как нам нужно, наливаем немного воды, чтоб не всплыли палочки, как разбухнут, вставляем пилку в центр. Снова наливаем воды, таким же образом надеваем на пилку второй крестик. Че­рез некоторое время от разбухания крестик плотно садится, и пилка как мертвая на двух крестиках. Вылив воду, можно быть по бокам, трясти, нет никаких колебаний. Мысль возникла, потому что изучал, как разво­дили по швам черепа людей и зверей смоченным зерном. Какова сила осмотического давления.

Готовят к отправке. Куда - неизвестно. Повстречались два чело­ века из Перескок, 3 км от родного села. Очень обрадовались. Один стар­ше меня, выше меня ростом, ранее работал в химартели (одна сторона Перескок была химартель, или промартель, вторая сельхозартель). Очень худой обменил мне колодки на подшитый кожей носок, а ему подошли мои колодки, мне они были велики и терли ногу.

Второй был поменьше меня, блондин, очень молодой, фамилия, кажется, Перескоков, а первый Новокшенов. Встретились на площади. Больше о них ничего не знал и не встречал.

Посадили в вагон к нам нового человека. Может быть и не опас­ ный, но всю дорогу мы за ним следили и, кажется по всему, он следил за нами. Попытки пилить решетку бесполезны. Да и остальные не так уж знакомы. Решаюсь - готовлюсь на вторую ночь выпилить доски на дне вагона. Но ночи этой не было. Привезли в Саксонию, в город Якуп- Шталь.

304 ЛАГЕРЬ ЯКУП-ШТАЛЬ. 6.08.1942

Пересыльный лагерь около города Мюльберга. Громадная труба, валит из нее белый дым - крематорий. Нет здесь 100-метровых траншей. Разговоры идут, что жгут не только мертвых, но и живых. Мелкий сосно­вый лесок с гомоном грачей. Лагерь укреплен. Помещения в виде щитко­вых 50-метровых бараков. Двухъярусные деревянные нары.

Голод. Питание: одна большая и одна маленькая вареные кар­ тошки, это так делили. Приносили ведрами на несколько человек. Зеле­ ный шпинат или суп из неочищенной картошки («Свиной»). Хлеб - по­лукилограммовая булка на 8 человек. Хлеб делится на спичечных весах, а затем один отвертывается и кричат: «Кому?» Если попадает горбушка, это счастье.

Во время очереди встретил Шмакова Геру, учились вместе в тех­ никуме в Савалях. Встретил из Косы и двух человек из Малмыжа, тоже из офицерского блока - Чугунова Ивана и Платова Бориса, их до этого не знал, показал их Шмаков. Внутри лагеря проволока меня не держала, иногда получал двойной обед, перелезая с блока в блок. Подкапывал пе­сок, ватником отодвигал вверх проволоку колючую. Заметил полицай Лозовой. Метил по глазу плеткой, но конец угадал по губе, рассек губу, лицо опухло.

Поместили 10 августа в госпитальный блок, разница с обычным, что обеды приносили в барак, а так помощи никакой. Многие кашляют, рядом блок туберкулезников. Говорят, оттуда никто не уходит, сжигают. Заболел желудок. Снова из блока ночью вылезаю в другие блоки.

В офицерском блоке сказали, что будет встреча с депутатом Вер­ ховного Совета. Разговаривали через проволоку. Крупный, очень обая­ тельный человек, красивый мужчина. Обговаривали варианты побега, вернее, его организации, в общих чертах, используя туберкулезный блок, там охрана не такая тщательная, много умирает, он был в этом блоке. Поведение во время восстания, вооружение. Но ни имени, ни фамилии, ни звания не сказал.

Утром 17 сентября построили и повели пешком.

МЮЛЬБЕРГ ШТАЛЬ 4 «Б», 17-30 СЕНТЯБРЯ 1942 ГОДА

Старый стационарный лагерь времен первой мировой войны. Желтые бараки, стандартные, как и в Бухенвальде, только там зеленые. Крепкая охрана, границы в 4 ряда проволок с катками-паутинами в сере­ дине и проводом тока с высоким напряжением. У входа труба, из которой идет белый дым.

 

182

183

Построили, разобрали слабых, сильных, средних. Ничего не зна­ ешь, что к чему, большая секретность. Меня отобрали в средних, но это были большинство людей слабых...

Поместили в такие же бараки, как в 304-ом. Питание разносят в деревянных шайках, а затем делят сами, хлеб так же одна булка на 8 че­ловек. Брюква, чай и 8 граммов маргарина, мазочек, нельзя взвесить, де­ лили «буханба». Жутко, нет места, где бы не виднелись поселения, как уйти, из лагеря никого не выпускают.

Рядом блок, где простынями носят землю на курган черные с бо­ родами, худые, усталые, смотрят в землю, как древнеегипетские рабы. Все говорят, что их убьют, они делают курган для могилы. Сейчас мне кажется, они рыли секретный подземный завод, а затем партию расстре­ливали и где-то здесь закапывали или, скорее, сжигали. Вереница их по 8 человек несут простыню примерно с ведро земли на двоих. Эта вереница идет на курган высотой с двух-трехэтажный дом. Высыпают землю на курган и спускаются вниз. День и ночь идет этот кругооборот, видимо, сменяют одни других на обед и ночами. Некоторые падают, их стреляют демонстративно при этом. Кругом их конвоиры, собаки, полицаев нет.

На территории лагеря полицаи как собаки, бьют по причине и без всякой причины, таких еще нигде не видал.

Прожили две недели. Стали отправлять на работы, кого в шахты, кого еще куда. Шмаков попал на медный рудник. Меня отправили с группой 85 человек на автомашинах в город Альслебен на реке Залле, на сахарный завод. Поместили в специально подготовленное здание, окна заделаны колючей проволокой.

САХАРНЫЙ ЗАВОД АЛЬСЛЕБЕН 30 СЕНТЯБРЯ 1942-13 ЯНВАРЯ 1943

На реке старинные замки. Завод в ложбине, оборудован по по­ следнему слову техники. Директор - доктор технических наук, профес­ сор, ездит на работу на паре серых рысаков. Всю технологию ведет меха­ник, маленький немец в крахмальном белом воротничке. Фашистский контроль - очкастый, звериного взгляда человек - химик завода. Дирек­тор производства не касается. Завод обслуживают 12 стариков-немцев, 10

поляков, пригнанных из Польши, и 85 русских-военнопленных, включая меня. Время педантично выполняется всеми.

Для ночевки - двухъярусные нары, пройти можно меж стола и нарами, все рассчитано, нет ни одного лишнего сантиметра. Матрацы из бумажных ниток, набитых макулатурой.

Нашли снимок Ленина, повесили в комнате. Немцы знают его, говорят: «Ленин», - относятся к нему уважительно, пока не пришел очка­ стый и не сорвал.

По всему заводу развесили плакат с портретами Сталина, Руз­ вельта и Черчилля. Жирными буквами подписано: «Они виновники вой­ны». Договорились мы, и низ с текстом отрезали повсюду. Портрет Ста­лина повесили в комнате в бараке. Забегали конвоиры, очкастый, но ни­кого не нашли, кто это сделал. Четыре «обрезания» сделал я.

Голодовка ужасная. Утром кофе 0,5 литра, хлеб 150 г. Хлеб со свекольным жомом. Маргарина 12 граммов. Обед - пол-литра суп из брюквы. Вечер - чай без сахара пол-литра. Весил я в то время 48 кило­граммов, а обычный вес - 75-78 кг.

В первое время работали на уборке свеклы (имеется участок, где земля от мойки свеклы вывозится в ложбину и там несколько гектаров засаживается свеклой). В первый же день, поев свеклы, два человека умерло. Закопали на горе. Я имел слабость, съел кусочек и тоже чуть не умер от кровавого расслабления живота.

Поднимали в 4 часа утра, приходили обратно и в 8 вечера. Рабо­тали 16 часов. После уборки свеклы построение. Построили. Пришли немцы-старички и отобрали по 4 человека, по два человека на смену. Меня, Белоусова Бориса из Казани, Семенова и еще одного (Сашу Моро­зова) немец Фриц Отто взял в котельную, выгружать уголь. Старый ком­мунист, перешедший в фашистскую партию, но по убеждению остался коммунистом. Имеет двух сыновей (один из них убит под Сталинградом) и две дочери. Работает как зверь и ест как голодная собака.

Время на заводе разработано по минутам. Каждые полчаса на территории завода бьют часы. Маленький человек - механик - бьет по лицу крупных немцев-стариков за любую неточность, и всех остальных также. Это у немцев обычное явление. Конечно, много и ругани, и «тяв­канья». Выжимают изо всех физически все силы, все, что можно.

 

184

185

Но однажды утром привели нас на смену, а немцев нет. Сидим. Через 10 минут идут в слезах, с черной повязкой. Были у директора, где им сообщили траур о Сталинграде. «Дойчлянд капут, Дойчлянд капут», войну.Германия проиграла. Запретили поминать слова «Сталинград, Гит­ лер» и еще что-то.

Работающие поляки задумали хвалить пана Пилсудского. Осо­бенно усердствовал один, хвалил панскую Польшу. Договорились с Бе- лоусовым Борисом избить поляка, который восхвалял панскую Польшу. Это было на заводе в ночную смену. Поймал его Волков Саша вместе с Белоусовым. Ночью избили поляка. Остальные поляки утром говорят: «Правильно, Советы лучше», - поняли, за что его избили, нам это было и нужно. Смеются над избитым поляком немцы.

После выгрузки вагона с углем иногда бывают паузы, пока не подгонят другой вагон с углем, в это время ведем разговор с Фрицем От- то: «Почему, герр мастер (так нужно было звать), ты не коммунист, а фашист, если не любишь войну и фашистов?» Отто отвечает: «После ареста Тельмана в партии не стало порядка, а фашисты что обещали, то делали, давали костюмы бесплатно, на сборах хорошо кормили бесплат­ но, а коммунистов ссылали в концлагеря и заставляли делать дороги, мосты, канавы. Обещали много земли после победы. Война проиграна. Но ты говори со Шмидтом, он коммунист, я тебя пошлю к нему».

Шмидт работал на подвозе угля эстакадой, к загрузочной яме ко­чегарки. Деревянная вышка. Внизу поле угля к сезону. На случай отсут­ствия подвоза угля из вагонов по железной дороге пользовались этим за­пасом. Громадный ковш с помощью лебедки «пашет» уголь, тащит к за­грузочной яме сразу несколько тонн угля. Задача Шмидта была остано­ вить, пустить, передвинуть ковш с помощью рубильников. Шмидт - чер­ный худой человек лет 50-60, небольшого роста, прихрамывает. На ла­ вочке горит электроплитка, на ней он греет ноги, руки. Жалуется, что плитка портит воздух, а администрация новую плитку не дает. На поли­ тические вопросы ничего не отвечает, спросил только: «Как живут у вас в Советском Союзе?» Я рассказал, что хлеб едят три раза в день и вдо­воль. Хлеб без опилок и жома. Мясо каждый день, суп варят с очищен­ ной картошкой и мясной. Мастера рабочих не бьют, в школе учеников не бьют. Сказал, что у вас на заводе все подслушивают и доносят химику.

Учиться у нас могут все бесплатно. Для женщин нет случных пунктов, женщины сами выбирают мужей.

Шмидт регулирует работу многотонного ковша. За трос тянет уголь к яме на решетку. Уголь через решетку просыпается в яму к элева­тору, последний подает на ленточный транспортер; с него деревянным треугольником уголь соскребается в печи котлов. На заводе четыре гро­мадных печи и четыре котла. За смену идет 8-10 крупных вагонов угля. В день обычно разгружали 10 вагонов. Механизация утроена так: если одна линия ломается, другая заменяет. На свеклу было даже три отдельных линии. Завод ничем не остановить.

Мы выгружали эстакадой, или, вернее, грефером. Эстакада на вид двухметровая с высокими бортами и ручками, как у конного плуга. Этот грефер подцеплен за трос лебедки (вала). Лебедка тянет за трос грефер и ведет в двери вагона. Втыкать приходилось в угол вагона, обратно как вывалишь в дверь на решетку уголь, тащишь волоком обратно. Затем на­жимаешь на ручке рычажок и тянешь снова лебедкой в дверь вагона. На­жимаешь второй рычажок, лебедка переключается на обратный ход. Со­всем не выключишь, машина заставляет человека работать. В противном случае начнет дергать руки, чуть не плачешь.

Везде так рассчитано, что чуть что - заваливало некоторых плен­ ных: жомом, на камне, на выгрузке сахара. Не взяли мешки с сахаром вовремя, столкнуло мешки - приходится 100-килограммовые мешки брать с земли руками на подъем. На следующий день этих пленных заме­нили, направили на выгрузку камня.

С выгрузкой камней заменяли также на выгрузку сахара. За лю­ бую провинность готовые наказания, бьют, переводят с одной работы на другую. Все механизировано, все взаимозаменяемо. Предусмотрено, если встала механизация, делать все вручную.

Например, разгрузка свеклы идет на две линии:

первая - сильным гидравлическим брандспойтом из вагона в же­ лоб, по желобу идет на мойку;

вторая линия из баржи, когда свекла доставляется по реке Залле по большой канаве водой.

Земля из-под свеклы отстаивается в больших котлованах- отстойниках. Свекла проходит промывку, резку, запаривание. Получен­ная коричневая патока смешивается с негашеной известью. Затем прохо-

 

186

187

дит через фильтры. Фильтров два, каждый состоит из четырех холщовых простыней. После фильтрации патока идет в выпариватели влаги. Затем в центрифуги, сахар-песок идет в сушилку, а меласса - в цистерны. Сахар­ный песок ссыпается в яму, из ямы ковшевым транспортером поднимает­ ся вверх, метров двадцать. Вверху насыпаются мешки по одному центне­ ру каждый.

Транспортировка на двухколесных тележках. Вагон грузился вручную. Многие товарищи погибли. Груз тяжелый, неподъемный. В день выпускали шесть выгонов сахара на четырех человек. Всего рабо­ чих завода не более 100 человек.

Время тяжелое. Рабочие на отгрузке жома (отходы после выпари­ вания и фильтра), работая с вилами, от изнеможения падают (завалило двоих человек). Страшная жара. Все легочники, девять человек отправи­ли в туберкулезный блок 304 лагеря. Все они знали - там долго не дер­жат, сжигают. Как трудно вспоминать. Все, кого отправляли, плакали, просили сообщить родителям, но адресов не на чем было записать, а па­ мять стерла их имена. Как они плакали, как трудно было на них смот­ реть, одни скелеты. А помочь не могли.

Все у немцев делалось секретно. Шульц и Фриц стали понемногу рассказывать секреты. Фриц отпускал меня к Шульцу, к греферу, как бы на помощь, тот мне все рассказывал. Пришлось основательно изучать от него немецкий язык, по 20 слов в день. Он просил познакомиться с гор­батым электриком, который приходил изредка на завод, что это русский. Я видел его один раз, так его больше не видел. Пошли большие неприят­ ности.

Чай с сахаром давали только по воскресеньям. Сахара достать ни­где нельзя. Летом в силу большой жары и духоты добились, чтобы рабо­тать один раз в ночную смену. В 10 часов ночи приносили одно ведро чая. Я предложил переводчику, чтобы сначала давать чай тем, у кого бо­ лее тяжелая работа - в верхнем этаже завода, где грузят, затаривают са­хар в мешки. Те брали из ведра литр чая, и в ведро с чаем клали лопату сахарного песка. Затем всем разносили по пол-литра. Когда к нам прино­сили в кочегарку, песка много оставалось на дне, мы его собирали.

Вечером, когда проходим через очкастого, он сам ежедневно прощупывал каждого человека, но, наверное, обязанности химика, фаши­стского контролера и надсмотрщика в день утомляли к 10 часам. Тща-

тельно щупал только те места, где можно пронести сахар. Были все ху­ дые. Меж ног не смотрел, куда подвешивали оторванный карман.

Каждый вечер после смены делили сахар по жребию и меж ног проносили несколько дней. Один из смены поторопился и приколол кар­ ман гвоздиком плохо. При ощупывании, когда выходили с завода, в хи­мичке, мешочек выпал. Химик-контролер взбесился, схватил железину, но тот увернулся. Лишили нас ужина, запретили чай. Снова голод, от жома болят животы.

Отто Фриц сказал: «Борис, на заводе сделано много доносчиков, которые докладывают химику». На кочегарку ходит мясник (мясник -муж повара), разорившийся хозяин колбасного завода. В столовой с че­тырьмя паровыми котлами 8 на 8 метров меж котлов, где готовили пищу русским и полякам, держал двух свиней, которые все время лежали и жрали, а что останется от картофеля - делили пленным. Навоз смывали водой. Все этого мясника ненавидели. Когда он приходил в кочегарку, все смотрел в песке, в трубах, которые были в кочегарке (видимо, лежал запас труб в диаметре 10 и 20 см). Он каждый раз залезал рукой в трубы. Фриц говорил, что мясник ищет письма, сахар.

Когда все ушли, я взял крысиный капкан, который стоял на песке, и переставил в трубу на длину руки. Забыл и сам потом. Стою как-то у засыпных ковшей вверху, слышу страшный шум: мясник и Фриц дерут­ся. Смотрю - у мясника на руке кровь. Он залез рукой в капкан. Я не за­ метил, как улыбнулся. Мясник со страшной силой деревянной палкой ударил меня по спине несколько раз. Я поймал за палку, не дал ему стук­ нуть еще раз и оттолкнул его через трубы на песок, а сам во двор. Кругом проволока. Забежал в дымовую трубу. На заводе стояла 96-метровая кир­ пичная труба с железными дверями. Один раз в смену мы на тачках вы­возили из нее золу. Зола как тальк мелкая. Дело было в декабре, темнота. Слышу, ищут с собаками. Несколько раз открывали дверь в трубу, но тут же захлопывали от удушья. Я еле нашел там какую-то струйку воздуха, где можно немного дышать. Жар, копоть, газ. Думаю, еще секунду, еще секунду, чувствую, теряю сознание, засыпаю. Сейчас, думаю, все равно - здесь умереть или собаки сгрызут. Но собаки лаяли где-то на горке за трубой. У трубы никого не было. Захожу в кочегарку, сидит старик, что-то бормочет. Увидал меня: «Я ему дал. дал я ему, жаль, что не 34 год,

 

188

189

убил бы фашиста». Я говорю: «А ты тоже фашист». - «Нет, нет». Повел меня в барак. Там все стоят без ужина. Как пришел я, их отпустили спать. Снова мясник щупал лопаты, трубы. Стали терять силы. Снова отправили обратно в лагерь 6 человек.

ПЕРВЫЙ ПАМЯТНИК В.И. ЛЕНИНУ НА ТЕРРИТОРИИ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ

В 1945 году с приходом Советских войск в Альслебен (на Залле) на главной площади города советские воины увидели установленный бронзовый памятник В.И. Ленину. Какова история этого памятника? По­стараюсь описать, что было. Второго памятника там нет, хотя и даты не сходятся. В мае 1945 года приезжали два немца с приглашением меня на открытие памятника, я в то время работал начальником штаба сборного пункта по Саксонской и Тюрингской областям Германии по репатриации советских граждан с территории Западной Европы. Значит, кто-то из немцев помнил обо мне.

Вот что я хорошо запомнил. Памятник В.И. Ленину, бронзовый, распиленный на части привезли в декабре 1942 года или в январе 1943 года, скоре всего, в январе, в город Альслебен на переплавку на завод с территории Ленинградской области, эвакуированной немцами. Немцы- антифашисты пожилого возраста через коммуниста Шульца обратились с советом ко мне, что на станцию прибыл эшелон с цветным металлоло­мом, и в одном вагоне памятник В.И. Ленину, распилен, в глаза особо не бросается. «Нужно сохранить, - отвечаю, - для будущей Германии, а как - я подумаю до завтра». В голове сотни вариантов, мысли бегут. В.И. Ле­ нин дома, в семье, считался самым умным и лучшим человеком на Земле. Пришел к варианту спрятать в старую шахту. Видел до войны в кино: подпольная типография работала в шахте, и найти ее царские сыщики не могли.

У немцев плохо было с медью, и расправлялись даже за малень­ кую граммовую трубочку для кольца - расстрел. Город небольшой. За­вод, где мы работали, оцеплен проволокой колючей и проводом с элек­ тротоком.

Производительность завода - запланированная мощность 12 ва­ гонов сахара в сутки. Работает в две смены. Наш лозунг везде: «Минута

простоя - удар по врагу». Следили друг за другом, где можно, как можно больше стоять в любой позе. Снизили производительность сначала в 2 раза - 6 вагонов, а затем 3-4 вагона.

Оплата труда один раз в неделю по расчетной книжке, красивым почерком немцам 36 марок (буханка хлеба стоила в то время 30 марок). Пленным и полякам платили «пленными» деньгами: бумажка 5 на 3, цвет синий с красным треугольником, одна марка 10 пфеннигов. Купить мож­но или одно лезвие к бритве, или мыло из человеческого жира (это все знали), или коробку спичек.

На заводе объявления: за один брикет угля - расстрел; за одну свеклу - расстрел; за горсть сахара - расстрел; за кольцо металла - рас­ стрел. Расклеены плакаты «коле капут», расхититель с мешком на плече, «камси-камса». В такой обстановке фашисты пытались сломить волю ослабших людей. Сначала это все настораживало. Люди терялись и гиб­ли. Затем у человека начинает действовать доминанты выживания, как пчелы, муравья и других животных. Ненависть к врагу, обиды за причи­ненное зло, и человек решается ради большой общей, великой цели идти на все.

Останавливали завод, разбивали вагоны с камнем, портили аппа­ ратуру. Брали уголь для отопления. Уносили сахар к чаю. Во время оста­новок завода был «передых» всех, кто работал на заводе, смотрели на нас благодарными глазами.

Немецкая стратегия была здесь таковой: немного за пять месяцев подправить нас, а затем - в медные рудники. Обратной дороги оттуда почти не было. Люди заболевали легочными болезнями и гибли от голода и болезней. В кочегарке было два немца и четыре человека нас, в том числе Белоусов Борис из Казани, Семенов Саша из-под Тулы и еще был товарищ, фамилию запамятовал. Все мы кадровые советские офицеры, но числились в списках рядовыми.

Весь завод работал с паром: начиная от резки свеклы, сушки жо­ма (вращающийся цилиндр громадных размеров, как АВМ), фильтров, кончая сушкой песка, все делалось под паром. Как только мало пара или выход из строя механизмов подачи угля, лихорадит работу всего завода.

Например, приближается праздник 7 ноября. Советуемся, как взорвать котлы. Хотя Фриц и коммунист в душе, но второй - полуглупый фанатик заработка марок был опасный. Кругом приборы с предохрани-

 

190

191

тельными клапанами. Много очень разных вентилей, котлы величиной в 5-10 раз больше паровозных. Решено было перекрутить вентиль, чтоб он свободно вращался, а пар не регулировался. Получилось, что пар тонкой струйкой с визгом ударил в котельную, но тут же мастер наладил, не ос­ танавливая котельную.

Другая мысль - сделать аварию вагонов с камнем, который идет для обжига извести. Это нарушит поворотный круг, и произойдет за­ держка подвоза угля и вывоза сахара. Завод остановится. Территория за­вода с подъемами, местность гористая. Подъемы вагонов ведутся лебед­ками до поворотного круга. Вторая лебедка тянет в завод от поворотного круга. На одном тросе тянет лебедка, на втором тросе отпускает. При подъеме вагона один трос петлей я бросил под спускающиеся вагоны, а тросы были поистрепаны, вагон двумя колесами проехал по нему. Про­шел час, повезли снизу второй вагон с камнем. С горы где-то 50-100 мет­ров трос порвался. Вагон с грузом с большого разбега вниз по уклону врезался в поворотный круг вагонов, где стояли вагоны на повороте без фиксации еще рельс с железной дорогой. Загромыхало, заскрипело.

Праздник устроили часа четыре, пока не отремонтировали пово­ рот. Завод фактически сорвал отгрузку. Бегали все, кончая химиком и директором. Какое-то подозрение пало и на меня. Одновременно у плуга, которым выгружали уголь, отрезал я на метр трос лебедки. Плуг, еще не остановившись и урча, тянул дальше положенного и падал вместе с чело­веком из вагона на решетку. Снова остановка. Так и не узнали, заменили всю лебедку.

С прихода вагонов с углем мы должны с поворотного круга рука­ ми крутить с вагоном круг, для фиксации подставляем железные башма­ки под колеса. Поворот делается на буфер. Здесь во всяком положении бываешь по отношению к буферу. Я оказался животом в буфер сзади ме­ жду каменной стеной и буфером. Один из немцев-каменщиков подкарау­лил и быстро убрал башмак. Вагон с силой по наклону ударился о камен­ ную стенку буфером. Я выскользнул, а ремень от брюк отрезало как бритвой. Этот ремень я привез в 1945 году домой, память «смерти». И остался еще рубец на животе.

Снова я по совету Отто пошел грузить уголь к Шульцу. Объяснил ему, как безопаснее закопать шахту. Через несколько дней Шульц сказал, что дело сделано, памятник закопан в шахту.

Весной в начале мая 1945 года прибыли два немецких коммуни­ ста в г. Йену (Тюрингия). Там я был начальником штаба сборного пункта по репатриации советских граждан с территории Западной Европы по Саксонской и Тюрингской областям Германии от представительства СНК СССР в Американской зоне оккупации. Они доложили, что памят­ник В.И. Ленину сохранен. Я очень был удивлен, что осталось это меро­ приятие не раскрытым, при такой слежке. Рассказали подробно, как со­хранили в обыкновенной траншее. Слова «шахтен» и «шахта» (траншея) одинаково звучат по-немецки. Могло быть хуже, когда язык коммуни­стов знали плохо. Я просил поставить, т.к. зона была американская, а там будет видно. Если Советское правительство сочтет нужным, то перевезет памятник на родину. Но Советский Союз сделал подарок молодому со­циалистическому государству на немецкой земле. Так был установлен первый памятник В.И. Ленину на территории Западной Европы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЛАГЕРЬ

Карл-Отто в один из январских дней привез на работу двух доче­рей. Бледные, худые девчушки 16-19 лет, но одеты хорошо. Предложил i мне младшую дочь. Я отказался. Это означало погубить себя и товари­щей. Он рассказал, что у фашистов есть закон: 17-и или 18-летнюю де­вушку приглашает ксендз, дает нравоучение, и с этого дня девушка ста­ новится самостоятельной, сама решает, с кем и как жить. Есть приказ Гитлера - если солдат с фронта в отпуске, любая девчонка должна ему отдаваться. Если это будет с восточными народами, то связанную девуш­ку водят по улице и бьют, а мужчину расстреливают.

Предупредил, чтобы я был осторожным. Дошло до него известие. За несколько дней до того, как я прятался в дымовой трубе, «мяснику» -шпиону попало в ухо углем, когда он подслушивал из будки разговор лебедчиков, немцев-стариков. Напротив за 10 метров стоял вагон с уг­ лем, где мы настраивали грефера. Я взял кусок угля и бросил ему во вто­рое ухо. Стали разузнавать. Оказалось, что ночью были на территории кочегарки только мы вдвоем с Белоусовым.

Все в заводе были довольны, что мясник с неделю носил «фо­ нарь» под левым глазом. Часто советовались со мной, как доставать са­ хар. Все пути закрыты. Изучив технологический процесс, усвоил, что

 

192

193

сахар идет только по шнеку вверх из выгребной ямы. Решено пропилить кожух шнека на уровне душа. За четыре ночных смены выпилили отвер­стие для руки. Во время ополаскивания в душе по жребию один из оче­реди рукой горстями успевает взять из кармана шнека десяток горстей. Делится, но нужно пройти через фашистский контроль-химика. Химик смотрел карманы, чулки, под мышками. Решили сделать кармашки, за­шить гимнастерку и спускать в промежность. Так прошло три дня. Один попался. Стрелять не стали, а получил 25 розог. Больше судьба его неиз­ вестна.

В ночную смену к Отто как-то приходит дочь с хромым и безгла­зым солдатом, дочь так тоскливо поглядела. У Отто побежали слезы. Он говорит: «У меня убили под Сталинградом сына» - и показывает на дочь. Дочь тянет солдата за трубы на песке, нас с ним выгнал из кочегарки. Больше я ее не видел.

В заводе сахаром снабдили всех стариков-коммунистов. Началась возня. Придумали вынести с завода по нижнему борту шинелей, подшить шинельные тряпки и др. Каждые четыре дня по цепочке связи передава­ ли, как выносить сахар. Все ссыпали в одно место. Принесли картошек в кочегарку, испекли в шлаке. Съел 14 картошек. Картошка сорта «Вольт- ман» - мелкая, она, наверное, и помогла выжить. Кто нажал на сахар -отравился, открылись легочные заболевания, четверых отправили обрат­но в Мюльберг, в лагерь. У меня заболел желудок, сильная резь, но вы­ держал.

Заболели зубы в компании, в которой работали, в том числе и у меня. Решили везти с зубами в г. Галле. Врач-француз, пленный верзила, обошелся хорошо, выдрал зуб очень быстро. Мы ему дали кружку саха­ра, а он принес одну луковицу. Лук был в такой цене, что делили по ле­ песточку. Снимали ночью фильтры, песок шел желтый, а мы из фильтров шили брюки и рубашки. Как уж получалось, лишь бы не замерзать, зима была холодной.

Нагрянуло гестапо. Начали перерывать постели, трясти карманы шинелей. Нужно было решить сразу, в первой комнате трясут - во второй по моему предложению Белоусов с противогазной сумкой собирает са­хар. Так он пробежал по всем комнатам барака. Набралось около трех килограммов. Запрятали в трубу железной печки, отсоединив одно коле­ но трубы. Во второй комнате фашисты стали отсоединять колено у тру-

бы (кто-то продал нас). Ничего придумать больше не смогли: сумку по­весили к потолку над дверью. Гестаповец завода был близорук, и второй тоже в очках. Сумка провисела, пока перетрясли все, даже золу. Пронес­ ло. Ушли в другую комнату. Сумка упала, гвозди не выдержали. Конвоир на стук забежал и обнаружил. Я ему говорю: «Возьми себе». Он утащил и в гестапо не сказал. Расстрела не было.

Я стал чаще ходить к коммунисту Шмидту. Начал рассказывать о большевистской партии. Он говорит: «Мы коммунисты, но не большеви­ ки, - меня это коробило. - у большевиков много общего с фашистами».

Я спорил и доказывал политику партии. Первое - цели большеви­ ков ликвидировать все войны, построение бесклассового общества. У ваших фашистов рабовладельческий строй, назад тянете человечество на 4000 лет. Второе - у нас решают все члены общества, критикуют, сами вносят предложения. У вас фюреры без обсуждения приказывают. Плохо ли, хорошо ли - не спрашивают. Третье - у нас кто на ком хотят и женят­ ся, у вас женятся, на ком разрешат. Четвертое - у нас крестьяне худо- бедно сами распоряжаются хлебом, мясом. Ваш бауер все должен сдать.

Выдал меня, наверное, мясник. 13 января 1943 года вместе со старичком Василием Ивановичем, родом из Пензенской области (ему было за 45 лет), рязанцем «Тышлером» (так ему было прозвище) отпра­вили обратно в лагерь в г. Мюльберг.

Здесь, в Альслебене, было самое близкое общение с коммуниста­ ми-немцами. Вспоминается даже такой случай. Два немца-коммуниста первого января 1943 года (в Рождество) добились разрешения собрать нас в столовой и сыграть на дудочке и барабане с тарелками что-то. В душе я смеялся над убожеством этой музыки. Но ведь они рисковали, и поступок их сейчас кажется запоминающимся, и жест был правильный, что не все немцы —фашисты. Большинство пожилых были враги фашиз­ ма.

С 13 января 1943 года несчастий прибавилось. Ехали на поезде до Торгау, переночевали в каком-то доме. Там было много пленных.

15 января 1943 года приехали в город Мюльберг. Снова труба с белым страшным дымом, день и ночь жгут людей. Многие говорят, и живьем сжигают, особенно с туберкулезом, которого в таких случаях много. Около Мюльберга был специальный туберкулезный лагерь.

 

194

195

Опять перед глазами холмы черной земли и длинные вереницы черных невольников, попарно на простынях несущих землю и опрокиды­вающих простыню с землей на черный курган. Страшное первобытное зрелище.

Рядом индейский блок. Рослые индейцы, с длинными прямыми волосами до плеч, бросают какой-то мяч. Говорят, что им идет помощь с международного Красного Креста одеждой и питанием. Напротив блок англичан. Они одеты в английскую военную форму - в юбках защитного цвета хаки.

Неподалеку тюрьма. Остановили у ворот тюрьмы. Дополнитель­ная проволока в проволоке. Двухэтажные бараки. Во дворе бассейн с во­ дой и цементными берегами. Время холодное, но вода не замерзла. Узни­ ки хотели бросить записку, но конвоиры обобрали. В бассейн прыгнул человек, немецкий офицер в зеленой форме без шинели с багром или палкой отталкивает его от берега. Человек захлебывается водой, а он дает ему отдышаться, и снова палкой топит. Такое тяжелое впечатление. За­тем багром подцепил за одежду, и два солдата вытащили из воды и унес­ ли в помещение тюрьмы. Что было с этим человеком и за что он принял такую смерть, так никто и не узнает.

Постояв у тюрьмы, отвели обратно в комендатуру. Всех перепи­ сали, покормили супом из неочищенной картошки. Бараки желтого цве­та. Питание - 130 г хлеба и 0,5 л чая в день.

БУХЕНВАЛЬД

27 января отправили в город Веймар, в концлагерь Бухенвальд. Зеленые бараки, печь с белым дымом. Город Йена в 20 км от Веймара. Лагерь рабочий. Кроме общей проволоки, даже окна замурованы колю­чей проволокой крест-накрест. Рядом в 50 метрах бараки блока чехов (желтые) и блока французов (красные).

Громадный завод, больше десятка труб дымят. Это знаменитый завод «Карл Цейс» и компания частная Шотта. Внизу течет река Залле, через нее два моста. Парк Залле Визе. Старинный выложенный из камня университет занимает квартал со всех четырех сторон. В сторону Вейма­ра две горы: Виселица Бисмарка (Башня Бисмарка) и Виселица Наполео­ на (Башня Наполеона). На петлях висят повешенные. По городу знают,

кому «честь» выпала висеть на этих двух виселицах. Даже посмотреть боятся на них немцы, как будто все ждут своей участи. Убивают много везде, а вешают с оглашением.

Город стоит в пойме реки. На все четыре стороны горы Тюрингии с естественными и искусственными перелесками, дачными домиками. В середине города корпуса заводов «Гаупцайверк», «Нордцайверк», «Шотт унд геноссен» и мелкие заводики.

Постоянного кадра в «Цейсверк» 60 тысяч человек. Корпуса по­крыты зеленым декоративным растением, тянущимся как плющ до пято­го этажа корпуса завода. Основные рабочие как мастера немцы, рабочие из Чехословакии, Бельгии, Голландии, Франции. На тяжелых, вредных, опасных работах русские 50 и 6 лагерей. Лагеря расположены в разных концах города. Был позднее железнодорожный лагерь и лагерь «Форст». Чехов, французов и нас привезли сначала в этот лагерь, он был на горе расположен. Город днем как вымерший, трамваи ходят полупустые. Ут­ ром и вечером все улицы запружены народом в часы «пик».

Кормили 1 раз в день супом из брюквы или картофеля, утром чай с хлебом 130 г, вечером один чай. Работа с 6 часов утра, подъем в 4 часа, вечером работа дотемна.

Верхней одежды нет, страшные ветры на горе, работать прихо­ дится в белой и пестрой рабочей одежде. Голод, холод. Снега здесь, ви­димо, не бывает. Бараки дощаные, ночью тоже холодно. Заедают клопы и блохи, каждый день проверяют на вшей. Не дай бог, если у кого найдут, бьют до потери сознания.

Охраняют очень строго. Засыпаем дорогу шлаком. На ногах дере­вянные колодки (трут ноги), одеты кто во что горазд. Французские, бель­ гийские, голландские френчи, брючишки непонятно чьи, обтянуты на худых ногах, цвет голубой или хаки.

ВОССТАНИЕ В ГОРАХ

13 апреля 1943 года в городе Йена у Комбергера, Ремде-Рода и других лагерях произошло восстание пленных. По городу подняты поли­ция, гестапо, мелкие гарнизоны воздушной обороны немцев.

Был первый массированный налет авиации союзников на город. Фашистское командование решило для подноски снарядов использовать

 

196

197

военнопленных. Военнопленные отказались, а те, которых силой или об­ маном выгнали из бараков, захватили зенитные четырехствольные ору­ дия (немцы-старики разбежались) и открыли огонь по административ­ным зданиям (высотные, 37 этажей) и огневым точкам на противополож­ ных горах.

В 10 часов вечера все замолкло. В бараке отключен свет, стонут избитые. У всех на уме -что делать? Немцы барак обвертывают колючей проволокой. Забивают гвозди в двери, окна забиты. Проволокой и до это­ го окна были переплетены. Ночь была темной, моросил дождик, капали капли. Вдруг врываются в барак немцы с собаками, стали травить соба­ками и избивать касками по голове. Сомнения не было - значит, оконча­ тельно сожгут или утром повесят на башнях. Я хотел запеть Интерна­ционал, но все слова вылетели из головы. Тогда вспомнил:

Броня крепка и танки наши быстры

И наши люди мужеством полны.

В бою стоят советские танкисты

Великой родины сыны

Пойдут машины в яростный поход Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет.

До самого утра горланили, кричали эти последние три строчки. Больше все выбило из головы. Работали в голове только подкорки. Нем­цы били прикладом в стенку, даже стреляли.

В голове сотни вариантов. Расстреляют или сожгут с бараком, что делать. Никто не плачет, не ропщет, не винят друг друга, как иногда бы­ вает, даже 15-16-летние подростки.

Утром в 4 часа замок барака открывается снаружи, а мы еще бы­ ли закрыты вторым замком из тамбура. Открывается второй замок. Что-то звякнуло, все бросились к двери. Наружная дверь снова уже была за­ крыта. Стрельба около барака.

Оказалось, что кто-то принес пищу. Нащупали в углу ведро с ва­ реной треской. Был среди нас закон: что нашли, нужно разделить на всех. Старик Василий Иванович, родом из Пензы, начал делить в темноте ры­бу. Такое блюдо было вообще впервые. Думаем, сейчас сожгут нас и да-

ли голодным исполнить последнее желание - покушать перед смертью. Снова запели, тоже только куплет:

Черный ворон, ты не вейся...

Ты добычи не дождешься,

черный ворон, я не твой.

Другие слова тоже исчезли. Дверь распахивается, вталкивают тех, которые после разбежавшихся немцев на горе захватили немецкие спа­ ренные пушки и разбивали внизу города высотные здания фирмы «Цейс» и другие батареи в городе и на окраинах, которые вели огонь по самоле­там. Начали нас бить прикладами и ребром касок по головам. Лежали тяжелораненые и, вероятно, были убитые.

С рассветом открывают дверь и первым выкрикивают мой номер 999763 и фамилию Шересов, значит, меня. Ведут двое. У зданий «Уни-верситетклиник» стоит небольшой дом, у дома люди с собаками и авто­ машины.

Привели в комнату, где 8-10 фашистов с автоматами, потом сходу завели в другую комнату, где сидит толстяк в гражданской одежде, с ши­ роким лицом, с коротко остриженными волосами. Сбоку худой офицер по фамилии Вольф, как его называли. Лежал тут же убитый переводчик Бочкарев, как потом сказали, при попытке к бегству. Начался допрос стоя. Сидел Вольф, задавал вопросы. Я отвечал на вопросы спокойно, знал, что все равно расстреляют. Надо показать из себя русского челове­ка перед смертью. Сначала обычные вопросы, как всегда - фамилия, имя, отчество, год рождения, где родился. «Ты знаешь, что тебе грозит?» От­вечаю: «Знаю». Вскочил с места толстый человек, пробежал в угол, затем к столу, хочет что-то сказать, горят глаза, движения военные, ходят жел­ ваки на щеках. Думаю, сейчас ударит - и конец.

Мысли бегут. Первая - прыгнуть в окно, разбить стекла, выхва­тить у сидящего Вольфа пистолет. Снова новая бежит мысль - не пока­ зать панику, спокойно, спокойно, достойно умереть. Оба смотрят в глаза. Перед глазами пробежало воспоминание Тушкинской речки на родине. Ребячьи карусели, пруд с корытами вместо лодок, стадо гусей, которых я пас на прудке и поляне под леском, цветущая вишневая гора. Добрые глаза отца. Рыбная канава мельницы.

Целительный эликсир памяти родного дома нервы привел к гар­монии, и я успокоился. Тучный человек, а это был прибывший из Берли-

 

198

199

на в течение ночи крупный по чину гестаповец, лающим тоном говорит: «На что вы надеялись? В Германии нет коммунистов» Я отвечаю: «Вы их увидите, когда войдут русские в город». - «Правда, что вы организовали восстание?» - «Как сделали бы вы, если бы были на моем месте? Навер­няка поступили бы так же, и любой товарищ из нас должен умереть дос­ тойно ради своей родины».

Гестаповец хотел быстро со мной покончить. Говорит Вольфу: «Ты только посмотри, как горят у него глаза». Он отвечает: «У овцы то­ же глаза блестят». Спор меж ними был грубым. Поняли, что я понимаю их разговоры. Нажал Вольф кнопку, вбежали два автоматчика. Выволок­ли из комнаты в коридор, где подскочили еще шесть автоматчиков. Уда­ рила в голову кровь: никто не узнает, за что убит, где могила моя, а это, оказывается, в данной ситуации, как я понял, самое главное. Существует пословица «Человек жив, пока его помнят». Умирающий человек всегда шептал свой адрес, чтобы сообщить родным и близким, где и когда он скончался.

Кругом вражьи глаза. Самые тяжелые минуты в жизни. Вдруг входят два солдата с карабинами, стали у двери. Открывается дверь из комнаты допроса. Показывается фигура Вольфа. Все это произошло мгновенно, отработано, видимо, годами. Шесть автоматчиков подскаки­ вают ко мне с веревкой, чтобы завязать мне руки. Но Вольф оттолкнул их, руки не стали завязывать. Он что-то сказал прибывшим с карабинами. Один скомандовал: «Шнель фобаст (быстро вперед)».

Вышли из помещения, автоматчики остались в коридоре. Спусти­ лись вниз по лестнице. Кругом машины. Один впереди немец, другой сзади. Терять нечего. Думаю, при первой возможности прыгаю вбок. По бокам дорожки растут кусты дикой сливы и грецкого ореха, конвой в двух шагах. Это заметил задний конвоир и говорит по-немецки: «Бочка-рев застрелен». Я задаю вопрос ему, вижу, что он идет на большие нару­ шения в службе: «Куда меня ведете?» Он говорит: «Филь арбайт, вениг сиен (много работать, мало жрать)». Задаю вопрос: «Что будет с осталь­ ными?» Он отвечает, что решит берлинское гестапо. Но который из них был из Берлина или оба, я ничего не понял.

Вошли в центр города по Университетштрассе, затем на Веймар­ скую дорогу. По бокам дороги карликовые дубочки в рост человека, под-

стриженные под пирамидки. Спрашиваю: «В Бухенвальд?» - «Нох шлех- те (еще хуже)».

 

200

201

ШТРАФНОЙ ЛАГЕРЬ

Прошли мост, стали подниматься в гору. Силы нет, выжимаю по­следнее. Показались желтые бараки лагеря, идем по дороге около прово­ локи. За проволокой кричат мне: «Русский?» Это были чехи, словаки, затем розоватые бараки французов. Далее показались зеленые бараки, зеленые квадраты на ровной площади. Лес бука, терна, сливы, вишни, грецкого ореха. Одни буки в порядке - закольцованы, пронумерованы, а остальное растет беспорядочно, как подлесок.

Шоссейные дорожки, карьеры из камня. Зеленые бараки из досок, привезенных щитами. Сделаны они аккуратно. Окна переплетены колю­чей проволокой. Будки с собаками для охраны. Изгородь с колючей про­ волокой.

Дошли до ворот. С крыльца первого барака показался громадный человек, рост около двух метров, шея вросла в плечи, лицо четырех­ угольной формы с приплюснутым носом. Белые, подстриженные под бобрик волосы, голова, как говорится, «редька хвостом вверх». Идет с приземистым черным переводчиком. Немец был комендант, знаменитый у фашистов капитан Гайер или, как его звали, Вилли Гайер, с переводчи­ ком Львовым Петром.

Около проволоки появились немки и во дворе заключенные в различной одежде. По всему видно, что только что привезены. Гайер на­распев перед немками полукричит-полуговорит: «Такие вот гады хотели сделать революцию в Германии». Ну, думаю, недолго мне жить осталось. Задает мне вопрос: «На что вы надеялись, ведь нет в Германии коммуни­стов». Я отвечаю: «Вы их увидите, как зайдут русские в Йену». Взбесил­ ся Гайер, оглянулся по сторонам: слушали немки, пленные, переводчик, конвоиры. Хотел, наверное, застрелить, но передумал, побледнел и во весь голос заорал: «Ты дурак, ты ничтожество. Все, все, все коммунисты немцы гниют в Бухенвальде, ты узнаешь, что такое новый порядок!» Орал долго, неразборчиво. Начал переводчик, за что попал сюда. Я спрашиваю, куда я попал. «Это штрафной лагерь, почище Бухенвальда». Подводят так же двое часовых белого юношу.

Меня часовые повели в барак. Привели в камеру или комнату на 14 человек, койки двухэтажные, корытом, в некоторых стружки. Не-

большой стол, печурка из чугуна для отопления. Выдали котелок и лож­ ку. Прощупали всего, нет ли чего запрещенного.

Через полчаса заводят юношу, того, что привели, тоже что-то на­ дерзил переводчику. Это оказался Лубнин Леня, боец лыжного батальо­ на, года с 1923 или 1924, земляк из починка Пачеринцы Омутнинского района Кировской области.

Он рассказал, как у них было дело, точно почти то же, но на до­ прос его не водили, а всех, кто участвовал в операции, заставили с вед­ рами золы лазить по лестнице отвесно на 40-50-метровую высоту, засы­пать стенки вышек. Кто разбился, изувечился, тех пристреливали, а он удержался. Смерть заменена штрафным лагерем.

Он рассказал, как дали клятву в Мюльберге в 4 «Б», и смерть то­ му, кто нарушит эту клятву. Я слушал его, впереди смерть, а на душе стало легко. Затем он как бросится меня обнимать: «Так это же ты там был», - расцеловались с ним. Я сознался, что это было мое предложение. С тех пор с Леней Лубниным были неразлучными друзьями.

К вечеру привезли из другого города Бейцука Владимира Нико­лаевича, родом из Ленинграда («Пять углов»), сын директора фабрики «Красный треугольник». Взят в армию из института. В плен взят при за­ щите Мензинского архипелага около Эстонии. Осталось в живых их очень мало, но держали они проход в Балтийское море не один месяц, чем дали возможность нашим войскам укрепить Балтийское море и за­ крыть проход немецкого флота в Балтику.

Женился он накануне войны после десятого класса на однокласс­ нице Валерии и всем показывал полудетское фото черноватой девушки два на три см. Имел он музыкальное образование. Слушали его с интере­ сом о другой жизни, чем наше детство. Затем он узнал меня по лагерю 4 «Б». Оказалось, что я ему когда-то помог найти деревянные колодки, ук­раденные у него ночью, этот случай и я припомнил. Владимир стал вто­ рым другом.

Сидим втроем, закрытые на ключ, в штубе (отделение блока). Это настораживает, что-то придумывают, так просто не бывает.

Затем привели Гончарова Василия. Человек немного прихрамы­вает, широкой кости, среднего роста, по национальности белорус. Васи­ лий работал учителем средней школы. Рассказал нам, за что попал в штрафной лагерь.

 

202

203

Привели через час Якова Воронова, громадного роста сибиряка, худого блондина, постарше нас.

Втолкнули Болдина Николая и украинца Клименко (кажется, так звали). Не все были откровенны, так как не знали, может быть, были сту­ качи, побаивались. В штубе трехъярусные нары гладко обструганные, вместо матрацев стружка, закрытая мешковиной, подушка из стружки и одеяло серое, хлопковый начес. На верхние нары залезать было трудно. В стружке много блох и клопов.

Ночь спали плохо, на душе кошки скребут, что день грядущий нам готовит. Это было 13 апреля 1943 года.

РАБОТА. ЗНАКОМСТВО С ЧЕХАМИ И ФРАНЦУЗАМИ

14 апреля 1943 года подъем в 4 часа утра. Умылись, пошли за ча­ем (0,5 литра), одна буханка хлеба на 8 человек, разделили на ниточных весах, проглотили.

На построение Гайер проверил пуговицы, у некоторых карманы, гвозди на колодках. Затем спрашивает, кто шоферы, сапожники, порт­ ные, парикмахеры, повара, учителя. Байер зацеплял клюшкой за шею и вытаскивал из строя, кто поднимал руку. Хотя шеи были очень тонкие, но скоба клюшки все равно впивалась в шею, и люди чувствовали боль.

Шоферам вручили одноколесные тачки, учителям и другим - ло­ паты и ломы, кирки. Сапожник получил инструмент, и сразу ему навали­ли колодок гору, обивать гвозди в подошву. Парикмахер всех постриг машинкой, портной начал латать заплаты. Другим нужно было копать камень кирками, грузить тачки и вывозить по доске к пропасти. Готовили траншеи глубиной 3-4 метра, шириной 5-6 метров.

Дорога была немного с подъемом. Через каждый 20 метров стоял часовой и бил прикладом. Некоторые падали не только от ударов, а от нервного и физического перенапряжения, и их оттаскивали в сторону. Дошла моя очередь получить прикладом по спине. Стоял тот же часовой, что меня привел в штрафной лагерь (как потом узнал, его фамилия Райн- вальд). Я поглядел на него звериным взглядом: «Убьете всех?» Он при­кладом только коснулся спины, а кричал во все горло: «Свинья! Собака! Сдохнешь!» - а затем тихо сказал (по-немецки я уже понимал): «Скажи, что кричать будем, но бить не будем, пусть тихонько возят». Сначала я

не поверил, затем увидал, что и другой не ударил, а только орет. Поти­ хоньку всем сообщил, чтобы не боялись - часовые будут орать, но бить не будут. Так спокойнее работать, а то уничтожат всех.

Это дало повод к размышлению. Обед в 12.00 пол-литра вареной брюквы — проглотили, вечером работа кончается в 7 часов, один час на дорогу, всего рабочего времени 12 часов.

Ночь в клопах и блохах, но усталые, измученные, голодные, не­ разговорчивые быстро засыпают.

Упавших куда-то отправили, а одного малолетка шестнадцати лет решили поднять мы. Иван Харахордин (сибиряк, танкист-офицер) с ко­ телком обошел всех и собрал по одной ложке брюквенной водички, и так мое предложение в течение недели подняло мальчика. Он стал работать, а это значит жить, в то время упасть значило не получить в обед супа. Вечером на ночь для всех один чай (без сахара и чая, иногда кофе).

На следующий день суббота, полдня свободных, и в воскресенье полдня. Выдали французскую форму - старых времен. Красили на одеж­де желтой краской, на пилотке « SU » (Советский Союз) трафаретом, на груди правой « SU » длиной 20 см, это же на спине, на правой штанине. Раскрасили, как клоунов, видно нас за несколько сот метров. Все поняли, что мы смертники, долго не продержат. Многие обессилели, стали па­дать, умирать. Убит первый из нашей «штубе» Болдин Николай с Там- бовщины родом. Люди собрались, не допустили нас. Увезли на кладбище к горе. Вероятно, и остальных там же хоронили.

Собраны были в лагерь человек 80-100 русских, 100 человек че­хов и 200 французов. У русских бараки зеленые, у чехов желтые, у фран­цузов красные. Забор ключей проволокой затянут, и окна плотно пере­ плетены колючкой.

Часовой Райнвальд заходил в нашу первую комнату. Гончаров был как парикмахер и сапожник (а был учитель-политрук), специаль­ ность Райнвальда была каменщик, отец его был коммунистом, репресси­ рован. Был среднего роста, блондин, с толстой верхней губой, общитель­ный, чем отличался от других часовых. Он был кладом для обессилевших людей.

Работа была тяжелой. Люди с тачками падали, не могли подни­ мать кирки. Зима не зима, температура 1-2°, но страшные ветры, а одежда

 

204

205

была для юга, без подкладок, «на рыбьем меху», продувало каждую кос­точку. Холод подгонял, работать стало худо.

Через неделю нашу комнату стали выпускать во двор. Появилась возможность переговариваться с французами, чехами, сербами, немцами. В выходной у проволоки скопились французы, немцы (женщины), чехи, сербы и рабочие «Цейса». Через сетку проволоки нас было видно. Мы с Вороновым Яшей запели песню «Сижу за решеткой в темнице сырой», «Черный ворон, что ты вьешься, «Не вейтеся, чайки, над морем». Все слушали и жалели нас - смертников, а мы как-то это игнорировали, не хотели думать об этом. Нам петь запретил комендант, и стали отгонять слушающих людей от проволоки. По-немецки разговаривал свободно Бейцуг Володя (он был идеально воспитан, обучался языкам и музыке), я говорил сносно.

Подходит элегантно одетая девушка по немецкой моде. Перебро­силась несколькими фразами по-русски. Я спрашиваю: «Где научились по-русски говорить?» Она промолчала, и больше мы ее не видели. Это была, забегу вперед, русская разведчица, работник главпочты, много для нас сделала доброго.

Утром бежит переводчик Львов Петр. Забирает меня, Бейцука и Дронова (рязанца), берем три ведра. Райнвальд и «Кобылья голова» (так звали мы немца, его подбородок походил на лошадиный) повели нас во французский блок. Здесь ждали нас на кухне французский повар и пред­ставитель французов. Поставили мы три ведра. Около кухни французы, получая суп (а кормили их несравненно лучше за счет Международного Красного Креста), отливали по 1 -3 ложки в наши ведра. Получилось «не густо». Из ведра принесли чехи. Бежит слюна, но крошки взять не можем - совесть не позволяет. Принесли нам курицу копченую в пакете, вернее, в каком-то желудке или кишке. Говорят, ешьте. Мы переглянулись и ку­ рицу положили в ведро. С одной стороны, досада, что на трех человек могли бы съесть, но это слабость. Гордость охватила - не продали себя перед товарищами. Дали шесть сигареток, отдали их Райнвальду.

Пришли и рассказали ребятам. Разделили ложкой, досталось граммов по 150, но уже не чай. Так ежедневно нас стали водить к фран­цузам или чехам. Идеологически к русскому народу были ближе францу­ зы, на втором месте чехи, на третьем сербы и черногорцы. Один блок

был итальянских партизан и бадольянцев. К нам они относились хорошо, а французы их не любили.

В один из дней меня отозвали в комнату (с разрешения Райнваль- да). Там сидел французский офицер (звания я их не знал). Спросил: «Ка­кое у тебя военное звание и какая специальность была?». Я сказал, что артиллерист. Говорит, что вопрос отпадает, позднее поговорим.

Пришли обратно, отработали на траншее, измученные, усталые. Все по часам, раньше спать лечь нельзя. Думал всю ночь. Первый вопрос - кто он? Ищейка, утка или Сопротивление французов?

Пока работали на каменной траншее или котловане, метров за 200 по траншее у леса ходил немец в коричневой фашистской форме с ярко- зеленой отделкой, с красной повязкой на рукаве, с черной свастикой. Звание мы не знали, да и далеко было, не видно. Райнвальд показал: «Имо кукн (все время смотрит)». Фашист наблюдал, наверное, за немца­ ми, как они относятся к штрафникам. В это время Райнвальд махал при­кладом, орал во всю глотку. Если «Кобылья башка» или Тетерюк Гун- дерман, те били по-настоящему. Думаю, еще придумывают что-то пога­ное сделать. И обратное мнение. Позвали французы, стояли на карауле французы. Носим от них 1/3 рациона. Свои люди стали немного живее, сигареты отдаем немцам.

Решил связаться с французами, будь что будет, терять нечего. Как только стали прибывать за самые тяжкие расистские преступления - со­ жительство с немками, стало ясно - держат нас только на передержке, спустят в шахты и уничтожат. Умирать неделей раньше, неделей позд­нее, здесь кто-то увидит, а там никто. Сгниешь как полено.

У меня на шее и голове от сильной простуды образовались фу­ рункулы. Штрафников водили двое часовых одного человека. Врач был в городе. Водили к врачу, видимо, для испытания лечения ультрафиолето­выми лучами. На дороге встречались колонны чехов, французов, сербов, словаков, черногорцев. Каждый строй меня приветствовал рукой, я дол­ жен приветствовать их. Им прикладами попадало, а мне - вдвойне. Этот жест уважения к русским-революционерам, моя кличка была «Тиарц» (доктор зверей). Приветствовали и других штрафников, расписанных, как клоуны, желтой краской.

Посещения к лагерной проволоке усилились, когда на время сме­ нился комендант. Стал им Мюллер.

 

206

207

Деятельно изучаю немецкий язык, но ни с немцами, ни с нашими не разговариваю. Часовые меж собой говорят: «Тиарц знает все, что ему нужно, но говорить не хочет». Переводчик Львов стал докладывать ко­ менданту о моих разговорах с французами на немецком языке. Меня ста­ли избегать брать в походы за обедом. Стали брать таких людей, которые ополовинивали подарки, сигареты - началось недовольство у французов. Обстановка хуже некуда. Заголодали.

Шестнадцатилетний мальчик-партизан самовольно перелез через проволоку во французский блок, французы его накормили и спросили, почему мы не ходим. По приходе обратно Львов отобрал у него все и на­чал избивать. Леня Лубнин, мой земляк из Омутнинска, говорит: «Что делать?». Я даю указание: «Дай Львову, чтоб запомнил, нужно его про­учить». Лубнин стукнул его кулаком, сшиб и крышкой от водяного бака расшиб ему голову.

Львов заорал: «Ерсте штуба саботаж!» А это расстрел. Сбежались восемь немцев. Нас закрыли в комнате, оставили без обеда и без работы. Ни одного не оказалось предателя, все как один объясняли, что ни за что Львов напал на Лубнина, из-за сухарей. Злость Львова усилилась, но он оказался один и это сам понял. Больше не докладывал коменданту, и мы с Володей Бейцуком снова посещаем французов и носим собранные для нас обеды.

Познакомились с людьми, понемногу стали открываться товари­ щи. Состав был самый разнообразный, но все имели побеги, не свои фа­ милии, национальности.

Алим - лезгин, учитель, взорвал шахту;

Антон - адыгеец, учитель, тоже работал на шахте;

Валеев - Казанский, татарин, в шахте отрубил себе пальцы;

Гончаров - белорус, учитель, из партизан;

Мирохин — учитель, сжег завод;

Мирошниченко - казак;

Костенко - украинец;

Караваев - мариец;

Перелыгин - колхозни